По теченью и против теченья… (Борис Слуцкий: жизнь и творчество)

 
 
Как быть с евреем — это не вопрос.
 
Как бить еврея — это да, вопрос.
 
Есть мнение, что метод избиения
 
Хоть благороден, но излишне прост.
 
 
 
 
Они травой подножною растут:
 
Не укрощать, а прекращать сей люд.
 
 
Написанный до войны «Рассказ старого еврея» положил начало еврейской теме в поэзии Слуцкого.
К довоенному времени относится еще одно стихотворение, касающееся евреев, но написанное в совершенно другой тональности: «Конец. (Абрам Шапиро)». Это тоже рассказ о старом еврее, но, в отличие от берлинского безымянного еврея, Шапиро покидает этот мир не под ударами немецких штурмовиков, а в своей постели, в окружении близких. Но его смерть не вызывает у молодого автора ни скорби, ни сожаления. Старик с «привычной жадностью» цепляется за жизнь и даже на смертном одре «…хрипит потомкам: “Покупайте вещи — все остальное прах и ерунда!”». Свое неприятие Шейлока времен недостроенного социализма автор выразил через отношение сыновей к умирающему отцу:
 
 
А сыновья устали от Шапиры —
 
Им время возвращаться на квартиры!
 
 
 
 
Они сюда собрались для почета,
 
Но сроки вышли. Можно прекратить.
 
Им двести лет за все его обсчеты
 
Обсчитанным платить — не заплатить!
 
 
Это свое «багрицкое», антинэпманское стихотворение Борис Слуцкий никогда не публиковал. Его напечатал Юрий Болдырев в первом томе трехтомника — возможно, для того, чтобы показать, какой путь проделал Борис Слуцкий от «харьковского робеспьериста», не желающего понимать правоту человека, настрадавшегося от бедности и потому требующего от сыновей обогащения, до «гнилого либерала», устало спрашивающего в одном из своих стихотворений: «Скажите, кто такие мещане? За что на них писатели злы?» Этот путь Борис Слуцкий с его мужеством, умом и совестью проделал бы все равно, но война, Холокост, послевоенная антисемитская политика ускорили его понимание других — не поэтов, не революционеров. Но чего нельзя отнять от запальчивого и несправедливого стихотворения про Абрама Шапиро, так это его предельной поэтической и человеческой честности, которая становится трагедией, когда ничем нельзя оправдать свое отторжение от неприятных тебе людей вроде этого нэпмана. Его тоже убьют просто за то, что он — еврей. А это меняет дело и интонацию. После Холокоста все взывает к цельности: крови и души, крови и сознания.
Катастрофа европейского еврейства, гибель миллионов евреев оккупированных областей России, сам «механизм» уничтожения людей только за то, что они евреи, изменили отношение Слуцкого к еврейской теме. Когда осуществляется поголовное уничтожение народа, бессмысленно и кощунственно выделять таких, как Шапиро. Перед смертью все оказались равны. Холокост вызвал стихи такого накала, такой страсти и сострадания, протеста и возмущения, будто Слуцкий воспринял события как крах мира и гибель цивилизации.
 
 
Планета! Хорошая или плохая,
 
Не знаю. Ее не хвалю и не хаю.
 
Я знаю не много. Я знаю одно:
 
Планета сгорела до пепла давно.
 
 
Вместе с тем эти события воскресили в памяти поэта детали национального быта, — он не придавал им значения, но они оказались дороги, когда начали исчезать при столь трагических обстоятельствах.
 
 
Он вылетел в трубы освенцимских топок,
 
мир скатерти белой в субботу и стопок.
 
Он — черный. Он — жирный.
 
Он — сладостный дым.
 
А я его помню в обновах, в шелках,
 
шуршащих, хрустящих, шумящих, как буря,
 
и в будни, когда он сидел в дураках,
 
стянув пояса или брови нахмуря.
 
Селедочка — слава и гордость стола,
 
селедочка в Лету давно уплыла.
 
 
В стихотворении «…Теперь Освенцим часто снится мне…» поэт видит себя среди идущих на заклание: «…я взял удобный, легкий чемоданчик. // Я шел с толпою налегке, как дачник…»
 
 
Иду как все: спеша и не спеша,
 
и не стучит застынувшее сердце.
 
Давным-давно замерзшая душа
 
на том шоссе не может отогреться.
 
 
 
 
Нехитрая промышленность дымит
 
навстречу нам
 
поганым сладким дымом,
 
и медленным полетом
 
лебединым
 
остатки душ поганый дым томит.
 
 
Поэт переживал Холокост и как трагедию вселенскую, и как трагедию личную. В этих печах сгорели и его близкие.
Участвовавший во взятии родного Харькова Слуцкий не нашел оставшихся в городе родных:
 
 
Я не нашел ни тети и ни дяди,
 
Не повидал двоюродных сестер,
 
Но помню,
 
твердо помню
 
до сих пор,
 
Как их соседи,
 
в землю глядя,
 
Мне тихо говорили: «Сожжены…»
 
 
В только что освобожденном Харькове он узнал, как убивали его бабку, «маленькую, словно атом», которая кричала немцам и полицаям, ведущим на расстрел евреев Харькова: «“Мой внук на фронте, вы только посмейте, только троньте!” Поэтому бабку решили убить, пока еще проходили городом».
Стихи из этой обоймы, как и множество других стихов Слуцкого, привлекли к себе внимание идеологически-карательных служб. Не ушло от их бдительного ока и стихотворение «Как убивали мою бабку». Л. Лазарев в предисловии к книге стихов Бориса Слуцкого «Без поправок…» (М.: Время, 2006) приводит выдержку из отчета начальника Главного управления Госкомпечати СССР В. Мочалова в ЦК КПСС: «Здесь Слуцкий с национальной ограниченностью толкует, в сущности, о судьбах в годы войны русского и еврейского народов…» [265]
Во всем цикле «еврейских» стихов, написанных в ответ на гитлеровский геноцид, читатель почувствует горечь, боль, возмущение, протест. Но они свободны от призывов к мести, к новой крови и новым мучениям — хотя и не лишены напоминания молодым евреям, «что он еще не кончился, двадцатый страшный век». Написанные более тридцати лет назад, слова эти особенно актуальны сегодня. Они сливаются с общим потоком возмущения ксенофобией и экстремизмом.
Остро переживая гитлеровский геноцид, Слуцкий вместе с тем почувствовал, как прорастают плевелы антисемитизма в родной стране и армии, подпитанные сначала негласной, а потом и почти откровенной государственной политикой.
Об этом свидетельствует стихотворение «Незаконченные размышления» (октябрь — ноябрь 1941 года?). Оно не было опубликовано и стало известно в 1993 году из воспоминаний Виктории Левитиной. Приведем заключительные строки стихотворения:
 
 
… И так я родился. Я рос и подрос,
 
А завтра из смрада вагона
 
я выйду на волю и встану в рост:
 
приму на реке оборону.