По теченью и против теченья… (Борис Слуцкий: жизнь и творчество)

В заключительном слове, — вспоминает Борис Шахов, — Слуцкий выразил сожаление, что «такие талантливые поэты, как Глазков и Самойлов, не члены Союза» [180].
Хотя статья Эренбурга о стихах Слуцкого вызвала долговременные нападки, много пересудов, но поставленный в ней вопрос «Почему не издают книги Бориса Слуцкого?» был снят, и первую книжку поэта сдали в набор, а вскоре читатели смели ее с прилавков.
Первая книга стихов Бориса Слуцкого называлась «Память». О таких говорят, что, если бы автор написал только одну эту книгу, этого было бы достаточно, чтобы прославиться.
Вот она перед нами. Тоненькая книжица, в мягком бумажном переплете неопределенного оранжевого цвета, с очертаниями разрушенных войной зданий и фигурками атакующих солдат. В книге три раздела: «Четыре года войны», «После войны», «Музыка на вокзале». Всего сорок стихотворений.
Начинается книга стихотворением «Памятник», единственным стихотворением, опубликованным поэтом после войны и после смерти Сталина — 15 августа 1953 года. Впечатление, которое произвело первое опубликованное Слуцким стихотворение, было огромным. Оно потрясло любителей поэзии: об этом вспоминают почти все, кто пишет о Слуцком. Иосиф Бродский говорил, что «Памятник» Слуцкого толкнул его к стихописанию. Причины успеха этого стихотворения обстоятельно представил Л. Лазарев:
«Прежде всего, разумеется, не вызывало никаких сомнений, что появился талантливый поэт.
…Была и очень важная общая причина, работавшая на это стихотворение. В стране стал меняться общественный климат, что-то сдвинулось… в замороженной ждановскими постановлениями духовной атмосфере. Через год будет напечатана повесть Ильи Эренбурга, ее название — “Оттепель”… — станет символом начавшихся перемен. “Памятник” был одним из первых явственных свидетельств “оттепельных” идей и настроений…
В “Памятнике” отчетливо проступали особенности поэтического видения Слуцкого. К этому времени уже сложилась определенная традиция в решении темы вечной памяти тех, кто отдал жизнь за родину… Он отдал жизнь за родину — этого достаточно, чтобы соорудить ему памятник… У героя нет индивидуальных черт… Это памятник всем, кто сложил голову, защищая отечество. Слуцкий идет иным путем. Прозаической картиной начинается “Памятник”:
 
 
Дивизия лезла на гребень горы
 
По мерзлому,
 
мертвому,
 
мокрому камню…
 
 
Все происходит так (и разговорное “лезла”, и будничная интонация это подчеркивают), как обычно бывало в трудном бою. И солдат-пехотинец, которому на вершине теперь сооружен памятник, не водрузил там знамени, как этого требовали романтические каноны или омертвевшие “поэтизмы”:
 
 
И ниже меня остается крутая,
 
Не взятая мною в бою высота.
 
 
Смерть его была мучительной… скульптор, резавший из гранита памятник, — здесь пронизывающая стихотворение внутренняя полемика с эстетикой приглаженности выходит на поверхность, идет уже впрямую, — “гримасу лица, искаженного криком, расправил, разгладил резцом ножевым”. Стихотворение строится на перемежающихся контрастах, благодаря которым высокое не превращается в риторику: “Я умер простым, а поднялся великим”, живой человек и гранитный памятник, прах солдата-пехотинца, который “с пылью дорожной смешался”, — и “пример и маяк” для целых народов. Поразителен ритм “Памятника”, соединивший затрудненное дыхание солдата, штурмующего крутую высоту, и величавый покой реквиема, возносящий над всем бренным» [181].
Но есть в стихотворении «Памятник» черта, почти не замечаемая. Дело в том, что стихотворение это полемично по отношению к издевательской брехтовской «Легенде о мертвом солдате», написанной в 1918 году, переведенной на русский Семеном Кирсановым. Если бы мысль Юрия Тынянова — о том, что пародия вовсе не обязательно должна быть смешна и что поэтому пародией на фарс будет трагедия, — получила широкое распространение, можно было бы сказать, что «Памятник» — пародия на антивоенное стихотворение Брехта.
 
 
Четыре года длился бой,
 
А мир не наступал.
 
Солдат махнул на все рукой
 
И смертью героя пал [182].
 
 
Вот так пишет Брехт. Слуцкий пишет по-другому, но отзвук поэта, которого он переводил с трудом, любовью и уважением, слышен в этой героической балладе.
 
 
Дивизия лезла на гребень горы
 
По мерзлому,
 
мертвому,
 
мокрому
 
камню.
 
Но вышло,
 
что та высота высока мне.
 
И пал я тогда. И затих до весны.
 
 
Брехт продолжает насмешничать:
 
 
Однако шла война еще.
 
Был кайзер огорчен:
 
Солдат расстроил весь расчет,
 
Не вовремя умер он.
 
На кладбище стелилась мгла,
 
Он спал в тиши ночей.
 
Но как-то раз к нему пришла
 
Комиссия врачей.
 
 
 
 
Вошла в могилу сталь лопат,
 
Прервала смертный сон.
 
И обнаружен был солдат
 
И, мертвый, извлечен.
 
 
 
 
Врач осмотрел, простукал труп
 
И вывод сделал свой:
 
Хотя солдат на речи скуп,
 
Но в общем годен в строй.
 
 
 
 
И взяли солдата с собой они.
 
Ночь была голубой.
 
И если б не каски, были б видны
 
Звезды над головой.
 
.........................................
 
 
 
 
Но звезды не вечно над головой.
 
Окрашено небо зарей —
 
И снова солдат, как учили его,
 
Умер как герой.
 
 
Борис Слуцкий берет жестокий гротеск Брехта и делает из него оду.
 
 
Солдаты сыскали мой прах по весне,
 
Сказали, что снова я родине нужен,
 
Что славное дело,
 
почетная служба,
 
Большая задача поручена мне.
 
 
 
 
— Да я уже с пылью подножной смешался!
 
Да я уж травой придорожной пророс!
 
— Вставай, подымайся! —
 
Я встал и поднялся.
 
И скульптор размеры на камень нанес.
 
................................................
 
 
 
 
Расту из хребта,
 
как вершина хребта.
 
И выше вершин
 
над землей вырастаю.
 
И ниже меня остается крутая,
 
Не взятая мною в бою высота.
 
 
Брехтовский, а равно и кирсановский пацифизм оказывается опровергнут художнически, эстетически. Борис Слуцкий берет фантастический, гротесковый сюжет, подсказанный ему его учителями, левыми поэтами двадцатых годов, и преобразовывает его до неузнаваемости. Там, где они видели фарс, он видит трагедию. Есть и еще один неожиданный поворот темы.