Четыре вечера с Владимиром Высоцким

Рязанов. Надо обязательно ставить вопрос о том, чтобы квартира была взята под охрану государства.
Нина Максимовна. Да, мне тоже кажется. Потому что жалко по крохам потом собирать и гадать, было так или не так. Это надо сохранить. Пройдет время, и я думаю, что интерес не будет ослабевать, а наоборот.
Рязанов. Я тоже так думаю. Нина Максимовна, спасибо вам за разговор, за вашу беседу, за то, что вы поддержали мысль о музее. Я очень хочу, чтобы вы как можно дольше оставались хранителем этой квартиры, как можно дольше! Дай Бог вам здоровья, и я хочу поблагодарить вас за то, что вы родили такого замечательного сына!
(Нина Максимовна умерла 7 сентября 2003 года).
ПАМЯТНИК
 
 
Я при жизни был рослым и стройным,
 
Не боялся ни слова, ни пули
 
И в привычные рамки не лез.
 
Но с тех пор, как считаюсь покойным, —
 
Охромили меня и согнули,
 
К пьедесталу прибив ахиллес.
 
Не стряхнуть мне гранитного мяса
 
И не вытащить из постамента
 
Ахиллесову эту пяту,
 
И железные ребра каркаса
 
Мертво схвачены слоем цемента, —
 
Только судороги по хребту.
 
Я хвалился косою саженью:
 
Нате смерьте!
 
Я не знал, что подвергнусь суженью
 
После смерти,
 
Но в привычные равней я всажен, —
 
На спор вбили.
 
А косую неровную сажень
 
Распрямили.
 
И с меня, когда взял я да умер,
 
Живо маску посмертную сняли
 
Расторопные члены семьи,
 
И не знаю, кто их надоумил, —
 
Только с гипса вчистую стесали
 
Азиатские скулы мои.
 
Мне такое не мнилось, не снилось,
 
И считал я, что мне не грозило
 
Оказаться всех мертвых мертвей, —
 
Но поверхность на слепке лоснилась,
 
И могильною скукой сквозило
 
Из беззубой улыбки моей.
 
Я при жизни не клал тем, кто хищный,
 
В пасти палец.
 
Подойди ко мне с меркой обычной
 
Опасались.
 
Но по снятии маски посмертной, —
 
Тут же в ванной, —
 
Гробовщик подошел ко мне с меркой
 
Деревянной.
 
А потом, по прошествии года, —
 
Как венец моего исправленья —
 
Крепко сбитый, литой монумент
 
При огромном скопленье народа
 
Открывали под бодрое пенье —
 
Под мое — с намагниченных лент.
 
Тишина надо мной раскололась —
 
Из динамиков хлынули звуки,
 
С крыш ударил направленный свет,
 
Мой отчаяньем сорванный голос
 
Современные средства науки
 
Превратили в приятный фальцет.
 
Я немел, в покрывало упрятан, —
 
Все там будем I
 
Я орал в то же время кастратом
 
В уши людям,
 
Саван сдернули, — как я обужен! —
 
Нате смерьте! Неужели такой я вам нужен
 
После смерти?!
 
Командора шаги злы и гулки!
 
Я решил: как во времени оном,
 
Не пройтись ли по плитам звеня?
 
И шарахнулись толпы в проулки,
 
Когда вырвал я ногу со стоном
 
И осыпались камни с меня.
 
Накренился я — гол, безобразен, —
 
Но и падая, вылез из кожи,
 
Дотянулся железной клюкой
 
И, когда уже грохнулся наземь,
 
Из разодранных рупоров все же
 
Прохрипел я похоже: «Живой!»…
 
 
Книжка о Высоцком кончилась. Но через несколько лет к ней возникло добавление.
В середине девяностых годов прошлого века я делал телевизионный цикл «Парижские тайны Эльдара Рязанова». Мне довелось встретиться еще раз с Мариной Влади и, разумеется, мы не могли не посвятить значительную часть нашей беседы ее отношениям с Высоцким. А спустя некоторое время мне удалось повидаться и с Михаилом Шемякиным, ближайшим другом Володи, крупнейшим художником, живущим в Америке. Там, на «Гудзонщине», в его доме, и произошла наша встреча. С нее мы и начнем этот Post scriptum.
  
Post scriptum
 
Весна 1997 года. Мастерская Шемякина на Гудзонщине;
Рязанов. Миша, вам, наверное, задавали этот вопрос не один раз — откуда у вас на лице эти шрамы?
Шемякин. Не с детства. Я вылезал на свет нормальным, не покалеченным ребенком.
Рязанов. Вы эти шрамы в один прием получили?
Шемякин. Нет, нет. Их много, и не только на физиономии. Ни для кого не секрет, что я изрядно служил когда-то Бахусу. А жил я в довольно мрачном районе, сейчас он стал модным, это район Сохо, Бликер-стрит, где собирались так называемые «Ангелы Ада». С ними бывали столкновения, потасовки. Но есть шрамы — следствие производственных травм в литейной мастерской. Это все не порезы, а ожоги. Но и драк было достаточно, больше чем достаточно.
Рязанов. А сейчас Бахусу служите? Уж раз вы сами заговорили про это?
Шемякин. Я много раз пытался бороться, обращался к врачам. Раз, наверное, девять зашивался, «торпедировался», потом снова срывался. Зашивались мы вместе с Володей Высоцким у одного и того же доктора.
А потом я понял, что слишком много краду от творческой жизни. Наконец решился и «завязал».
Рязанов. Раз уж вы упомянули имя Володи, нам не миновать этой темы. Я знаю, что вы храните гитару Высоцкого, это она? (И я показал на стену, где висела самая обычная гитара. Шемякин утвердительно кивнул.) Как она попала к вам? Я знаю, вы очень дружили, знаю, что после смерти Володи вы первым выпустили его семь пластинок, помогли издать в Америке его двухтомник…
Шемякин. Эту гитару Володя называл «наш рабочий инструмент». Когда в Париже мы встретились, то быстро подружились. Встреча с Володей — огромное событие в моей жизни. Я знал, что его песни не изданы на пластинках, что записи любительские с концертов очень плохие, с большими шумами, кашлями и прочими дефектами.
Я стал мечтать о том, чтобы записать качественно его песни. Володя тоже увлекся этой идеей. Было так: прямо из аэропорта он приезжал ко мне в мастерскую.
Я купил лучшую аппаратуру, несколько профессиональных магнитофонов, наушники, лучшую магнитную ленту. И мы начинали работать.