Четыре вечера с Владимиром Высоцким

Говорухин. Для Володи общение с людьми было как форточка в мир. Он с жадностью слушал все новое, что приносили сюда люди. Вот, скажем, Вадим Иванович Туманов, человек исключительно сложной, редкой судьбы. Так Володя, используя его жизненные наблюдения, «выжимал» у него сведения в течение нескольких лет.
Рязанов. Володя, значит, очень много времени проводил в разговорах?
Говорухин. Практически каждый день. Он бежал, торопился, спешил… Как бы он ни был занят — спектакль вечерний, может быть, после него где-то концерт, может быть, даже на выезде, — все равно здесь всегда уже ночью шея разговор, без выпивки, просто разговор обо всем, ну обо всем. Просто так собирались, и тот, кто мог сюда зайти без приглашения, и тот, кто был приглашен; и начинался разговор, который, как правило, заканчивался в четыре, а то там и в пять часов утра. И после того, когда все расходились, он все-таки шел к своему письменному столу… Стол, который когда-то принадлежал Таирову, чем он очень гордился… Он шея к столу и на рассвете, как бы рано завтра ни надо было вставать, все-таки садился и сочинял стихи. Будучи сам удивительно интересным рассказчиком, мог часами слушать.
У него было поразительное умение слушать так, что люди раскрепощались, самые разные, от академика до последнего алкаша. Каждый хотел выложить ему все самое главное. Мне бы хотелось, чтобы у телезрителей не сложилось впечатление, что вот говорят о покойном замечательном поэте, что это был ангел такой. Володя был прекрасен тем, что он наряду с огромным количеством достоинств все-таки обладал и всеми теми очаровательными недостатками, без которых…
Абдулов. Не всеми.
Говорухин. Ну не всеми, может быть. Но тем не менее недостатки у него были, этим он был прекрасен. Он был живой и запомнившийся на всю жизнь человек. Он курил в день три пачки «Винстона», любил женщин, жизнь…
Абдулов. «Я любил и женщин и проказы…»
Говорухин. Да, он был хулиган и вместе с тем прекрасный товарищ, умница, замечательный парень, наша совесть, честь и, вообще, долго говорить…
Абдулов. Сейчас читаешь каждый день газеты и слушаешь телевизор и радио — и говорят, каким же должен быть настоящий советский человек. Да Господи Боже мой! Да вот такой человек и жил среди нас. Мне посчастливилось, я благодарен судьбе, которая позволила мне двадцать лет не расставаться с Володей. Такой предельной откровенности, удивительной любви к Родине, к своему народу, удивительной работоспособности, удивительной честности и удивительной требовательности…
Говорухин. Прежде всего по отношению к себе. Да, такой человек жил среди нас. И как же ему было сложно жить так, как, теперь оказывается, и надо жить!
Абдулов. Очень жаль, что он не дожил до сегодняшнего дня, потому что, конечно, он бы теперь очень порадовался.
Говорухин. Чему-то порадовался, чему-то нет… Абдулов. И перестройке! Хоть слово уже немного затаскано. Эту перестройку подготовили такие, как Высоцкий, как Шукшин. В том, что происходит сейчас в стране, подготовительной Володиной работы, конечно, немало.
 
 
Я из дела ушел, из такого хорошего дела!
 
Ничего не унес — отвалился в чем мать родила.
 
Не за тем, что приспичило мне, — просто время приспело,
 
Из-за синей горы понагнало другие дела.
 
Мы многое из книжек узнаем,
 
А истины передают изустно:
 
«Пророков нет в отечестве своем»,
 
Но и в других отечествах — не густо…
 
Растащили меня, но я счастлив, что львиную долю
 
Получили лишь те, кому я б ее отдал и так.
 
Я по скользкому полу иду, каблуки канифолю,
 
Подымаюсь по лестнице и прохожу на чердак.
 
Пророков нет — не сыщешь днем с огнем:
 
Ушли и Магомет, и Заратустра.
 
Пророков нет в отечестве своем,
 
Но и в других отечествах — не густо…
 
А внизу говорят — от добра ли, от зла ли, не знаю:
 
«Хорошо, что ушел, без него стало дело верней».
 
Паутину в углу с образов я ногтями сдираю, —
 
Тороплюсь, потому что за домом седлают коней.
 
Открылся лик — я встал к нему лицом,
 
И он поведал мне светло и грустно:
 
«Пророков нет в отечестве твоем,
 
Но и в других отечествах — не густо…»
 
Я влетаю в седло, я врастаю в коня — тело в тело,—
 
Конь падет подо вшой — я уже закусил удила.
 
Я из дела ушел, из такого хорошего дела!
 
Из-за синей горы понагнало другие дела.
 
Скачу, хрустят колосья под конем,
 
Но ясно различаю из-за хруста:
 
«Пророков нет в отечестве своем,
 
Но и в других отечествах — не густо…»
 
 
Абдулов. Я помню этот страшный день — 28 июля его хоронили, Слава, да?
Говорухин. Да, да.
Абдулов. И вот, вы знаете, мне стало немножко, чуть-чуть не по себе. Смотрю, говорят люди, которых Володя, ну, мягко говоря, не любил… Из тех, кто выступал…
Туманов. Выступали люди, которых я семь лет не видел у Володи дома. Уже когда мы сидели в катафалке, цветов, действительно, было что-то страшное. Наверное, в этот момент многие прозрели на этой площади. Потому что цветов было столько, что казалось, этот катафалк засы-пят. И тронуться с места не могли. Помню, лобовое стекло засыпано цветами… Рев милицейских машин… Крики, свистки, испуганные все… Испуганная Марина, уцепившись мне за локоть, говорит: «Я видела, как хоронили принцев, королей: я ничего подобного представить не могла». Я к чему это говорю? Потом, уже шутя, Трифонов скажет: «Как умирать после Высоцкого?» Смерть Володина как-то расшевелила многих, растолкала, понимаете, заставила многих перестроиться. В тот день, ты помнишь, Слава, когда хоронили, ты еще мне сказал: «Он и мертвый не дает покоя».
Говорухин. Он очень хотел быть напечатанным, Володя. Он-то ощущал себя в первую очередь поэтом.
И, конечно, как всякий поэт он хотел видеть свои стихи напечатанными. И вот мне кажется, что тут на его пути, я бы не сказал, что общество отвергло поэта или какие-то там начальники не давали его печатать. Нет. Тут, пожалуй, братья-поэты виноваты, они взялись таким плотным кольцом, они так взялись за руки, чтобы не пропустить его в литературу, что это, конечно, было просто поразительно наблюдать.
Туманов. Думаю, это главная его боль при жизни.
Говорухин. За всю свою титаническую двадцатилетнюю работу он увидел единственное стихотворение напечатанным. С купюрами, помню…
Рязанов. Сколько стихотворений у него всего?
Говорухин. Всего поэтических произведений около 750, а вообще есть произведения незаконченные…
Туманов. Володя был легкоранимый человек, он очень переживал какие-нибудь неудачи, когда что-то не получалось. Я помню, однажды мы ночью как раз заговорили о поэзии. И я коснулся, наверное, самого больного для Володи: «А что думают поэты?» Он так улыбнулся, улыбка была болезненной, говорит: «Знаешь, Вадим, меня они все считают чистильщиком». — Я не стал дальше спрашивать, я видел его болезненное лицо, его улыбку, и я специально перешел на другую тему.
 
 
Я бодрствую, но вещий сон мне снится.
 
Пилюли пью — надеюсь, что усну.
 
Не привыкать глотать мне горькую слюну:
 
Организации, инстанции и лица
 
Мне объявили явную войну —
 
За то, что я нарушил тишину,
 
За то, что я хришпо на всю страну,
 
Затем, чтоб доказать — я в колесе не спица,
 
За то, что мне неймется, и за то, что мне не спится,
 
За то, что в передачах заграница
 
Передает блатную старину—
 
Считая своим долгом извиниться,
 
«Мы сами, без согласья…» — Ну и ну!
 
За что еще? Быть может, за жену—
 
Что, мол, не мог на нашей подданной жениться,
 
Что, мол, упрямо лезу в капстрану
 
И очень не хочу идти ко дну,
 
Что песню написал, и не одну,
 
Про то, как мы когда-то били фрица,
 
Про рядового, что на дзот валится,
 
А сам — ни сном ни духом про войну.
 
Кричат, что я у них украл луну
 
И что-нибудь еще украсть не премину.
 
И небылицу догоняет небылица.
 
Не спится мне… Ну, как же мне не спиться!
 
Нет, не сопьюсь — я руку протяну
 
И завещание крестом перечеркну,
 
И сам я не забуду осениться,
 
И песню напишу, и не одну,
 
И в песне я кого-то прокляну,
 
Но в пояс не забуду поклониться
 
Всем тем, кто написал, чтоб я не смел ложиться!
 
Пусть даже горькую пилюлю заглотну.