Я научила женщин говорить
«Пустых небес прозрачное стекло...»
Пустых небес прозрачное стекло,Большой тюрьмы белесое строеньеИ хода крестного торжественное пеньеНад Волховом, синеющим светло.Сентябрьский вихрь, листы с березы свеяв,Кричит и мечется среди ветвей,А город помнит о судьбе своей:Здесь Марфа правила и правил Аракчеев.Утешение
Там Михаил АрхистратигЕго зачислил в рать свою.Вестей от него не получишь больше,Не услышишь ты про него.В объятой пожарами, скорбной ПольшеНе найдешь могилы его.Пусть дух твой станет тих и покоен,Уже не будет потерь: ОнБожьего воинства новый воин,О нем не грусти теперь.И плакать грешно, и грешно томитьсяВ милом, родном дому.Подумай, ты можешь теперь молитьсяЗаступнику своему.«Под крышей промерзшей пустого жилья...»
Под крышей промерзшей пустого жильяЯ мертвенных дней не считаю,Читаю посланья Апостолов я,Слова Псалмопевца читаю.Но звезды синеют, но иней пушист,И каждая встреча чудесней,—А в Библии красный кленовый листЗаложен на Песне Песней.«Сочетание тончайшего психологизма (школа Анненского) с песенным ладом поражает в стихах Ахматовой наш слух, привыкший с понятием песни связывать некоторую душевную элементарность, если не бедность. Психологический узор в ахматовской песне так же естественен, как прожилки кленового листа:
И в Библии красный кленовый листЗаложен на Песни Песней…»«Не тайны и не печали...»
Не тайны и не печали,Не мудрой воли судьбы —Эти встречи всегда оставлялиВпечатление борьбы.Я, с утра угадав минуту,Когда ты ко мне войдешь,Ощущала в руках согнутыхСлабо колющую дрожь.И сухими пальцами мялаПеструю скатерть стола...Я тогда уже понимала,Как эта земля мала.Милому [36]
Голубя ко мне не присылай,Писем беспокойных не пиши,Ветром мартовским в лицо не вей.Я вошла вчера в зеленый рай,Где покой для тела и душиПод шатром тенистых тополей.И отсюда вижу городок,Будки и казармы у дворца,Надо льдом китайский желтый мост.Третий час меня ты ждешь – продрог,А уйти не можешь от крыльцаИ дивишься, сколько новых звезд.Серой белкой прыгну на ольху,Ласочкой пугливой пробегу,Лебедью тебя я стану звать,Чтоб не страшно было женихуВ голубом кружащемся снегуМертвую невесту поджидать.«Выбрала сама я долю...»
Выбрала сама я долюДругу сердца моего:Отпустила я на волюВ Благовещенье его.Да вернулся голубь сизый,Бьется крыльями в стекло.Как от блеска дивной ризы,Стало в горнице светло.«Широк и желт вечерний свет...»
Широк и желт вечерний свет,Нежна апрельская прохлада.Ты опоздал на много лет,Но все-таки тебе я рада.Сюда ко мне поближе сядь,Гляди веселыми глазами:Вот эта синяя тетрадь —С моими детскими стихами.Прости, что я жила скорбяИ солнцу радовалась мало.Прости, прости, что за тебяЯ слишком многих принимала.«Из памяти твоей я выну этот день...»
Из памяти твоей я выну этот день,Чтоб спрашивал твой взорбеспомощно-туманный:Где видел я персидскую сирень,И ласточек, и домик деревянный?О, как ты часто будешь вспоминатьВнезапную тоску неназванных желанийИ в городах задумчивых искатьТу улицу, которой нет на плане!Стихотворения «Широк и желт вечерний свет...»; «Из памяти твоей я выну этот день...»; «Я не знаю, ты жив или умер...»; «Не хулил меня, не славил...» обращены к Б. В. Анрепу.
«Недоброво познакомил Ахматову со своим давним и самым близким другом Борисом Анрепом. Вскоре между ними начался роман, и к весне следующего года Анреп вытеснил Недоброво из ее сердца и из стихов. Тот переживал двойную измену болезненно и навсегда разошелся с любимым и высоко ценимым до той поры другом, частыми рассказами о котором он в значительной степени подготовил случившееся. Анреп использовал каждый отпуск или командировку с фронта, чтобы увидеться в Петрограде с Ахматовой. В один из дней Февральской революции он, сняв офицерские погоны, с риском для жизни прошел к ней через Неву. Он сказал ей, что уезжает в Англию, что любит «покойную английскую цивилизацию разума, а не религиозный и политический бред». Они простились, он уехал в Лондон». <…>