Гуляй Волга

И долго еще наперебой сетовали Строгановы на свою горькую судьбину.
На дворе пировала ватага.
Столы были завалены хлебом, пирогами с рыбой и рябиною, заставлены блюдами со снедью да корчагами с говяжьими щами, киселями и кашею. На кострах палили свиней, жарили баранов.
Над гульбищем стон стоял, стлался жирный дым да сытый говор. Обожравшиеся ватажники сидели и полулежали на кошмах и одежинах, набросанных на убитую землю. Один бывальщину рассказывает, другой похваляется тем, что осквернил сто девиц...
Петрой Петрович прохаживался меж пирующих и приговаривал:
– Просим вашей чести, чтоб пили, ели да веселы были. Гостю наш почет, гостю наша ласка.
– И то, старик, едим сладко, носим красно, работаем легко.
– По заслугам и кус.
– Мы приплыли не с разбойным подступом, а по-доброму.
– Коль с добром пришли, то и приняты будете приятно.
Бурлак Кафтанников шел в обнимку с казаком Лыткой и пьяно, с надсадою хрипел:
– Друг...
– «Шутырила-бутырила», – напевал Лытка.
– Друг, на Руси житье мужику хуже медвежьего...
Лытка тронул волосяные струны балалайки и сыто рыгнул:
– Оно так, дядя Лупан, плавать веселее: то золота полна шапка, то до пупа гол... «Шутырила-бутырила на лапте дыра...» [75/76]
– Медведь всю зимушку дрыхнет, лапу сосет, а мужик и зиму и лето знай ворочает...
Лытка остановился, поглядел на бурлака, сбил его кулаком с ног и не оглядываясь пошел дальше, распевая во всю глотку!
Шутырила-бутырила
На лапте дыра.
Жулики-разбойники
Ограбили меня...
А Кафтанников, размазывая кровь по усам, кричал:
– Друг, облей-обкати сердце!
По кругу шли, кланяясь, кувшины с вином и брагою.
У погреба были расставлены бочки с квасами – квас сычоный, квас малиновый, квас вишневый, квас житный, квас выкислый.
На даровое угощение приплелись дряхлые старики и старухи. Одного, совсем умирающего, сыновья привели под руки; хлебнув вина, он ожил, а потом и песню затянул. За амбарами в темноте нищие и подростки допивали из опорожненных бочек гущу и ополоски.
Вокруг Куземки Злычого собралась дворня, слушала развеся губы. Врал Куземка, аж земля под ним зыблилась, врал – сам себя не видел...
– У нас на Дону живут богато, казаки ходят в сапогах, а бабы все до одной брюхаты. Добра-то, братцы, добра! Золота, серебра, бархата и холста на каждого аршин по ста. А землю у нас быки рогом пашут, козы боронят. Птица на Руси зерно уворовывает и, возвернувшись на Дон, поле казачье засевает. Солнышко ниву пасет, бог ниву дождем сечет. Глядишь – и поспел урожай. Снопы сами на двор приходят, бабы молотят, мелют, лепешки пекут, а мы, казаки, поедаем да винцом донским запиваем. А пчелы, братцы, на Дону и Донце – каждая по овце. С поносу летят, аж кусты трещат. Вот она где жизня!
– Послушать тебя, казачок, так житье вам было на Дону, как воробьям в малиннике. И чего вам не пожилось там?
– Мы народы гулевые, народы тертые, не любим на одном месте сидеть... А бывал ли из вас кто на горах Жигулевских? Взъедешь на те горы, и солнышко – вот оно, пикой достать можно. Привязал я раз коня месяцу за рог, а сам спать лег. Проснулся, гляжу со сна: мать честна! Месяц ушел и коня увел. Парень я догадливый, пальцы в зубы, да как свистну! Конь был удал, услыхал меня, поводок оборвал – и бултых в Волгу. Скоро и ко мне на зов приплыл... Эх, Волга-мать, река быстра, по тебе сомы бьются, аж пыль столбом!
Смех дворни заглушал Куземкины россказни...
Фока Волкорез хлестал в ладони.
– Гей, юр, юрки, вор с ярмарки!
Черны руки размахались, скоры ноги расплясались. [76/77]
Много чего ватажники стрескали, а не могли яств повыесть, пития повыпить. Иной, распустив брюхо, ел стоя, чтобы больше утряслось; иной отбегал в сторонку и, запустив палец в рот, изрыгал съеденное и вновь, приплясывая, возвращался к столам.
– Жри, Митюха, калач мягкий, рот большой!
Взгрустнулось о Доне, в песне всплакнули о Волге...