Гуляй Волга

– Горе наше тут гуляет..
В самую жару устраивали привал. Наскоро пожевав чего придется, расползались в кусты и, укутав головы в тряпье, отдыхали. В полуденной тишине сонно бормотал ручей, перебирая [71/72] обмытые камни. Склонившись над ручьем, как завороженные дремали ивы.
И снова атаман гнал по стану позыватых:
– Поплыли!..
В полулета добрались до Орла-городка, бревенчатые башни которого были видны издалека.
Горел празнишний день.
На звоннице звякал колоколишка. Усыпанный народом берег гудел, переливался цветными рубахами и сарафанами.
Купались невдалеке ребятишки, – были накатаны они на песчаную отмель словно крашенные луковым пером пасхальные яйца. Голые девки лежали на светлом песке одна подле другой, будто тугоносые осетры на багренье.
Из глоток казачьих лился яростный свист и хохот:
– Э-э, пчелки! ......медок!
– .................................................................................................................................
– Бабы, бабы, соловья вам нады, а то собакам выброшу...
Девки расхватали одежу и, сверкая наготою так, что у гулебщиков глаза ломило, бежали в талы.
Атаманова каторга легонько ткнулась в берег. Ярмак в чекмене темно-зеленого сукна шагнул через борт.
– Мир на стану!
– Мир! – отозвался старший Строганов.
– Славу Исусу и царице небесной.
– Аминь.
Мужики, по хозяйскому наученью, сдернули войлочные шляпчонки и пали на колени.
Позади Ярмака степенно переминались с ноги на ногу есаулы, из стругов на берег выпрыгивали казаки.
Строганов шагнул навстречу атаману.
– Кланяемся вам, достославные казаки, хлебом-солью!
Ярмак принял пудовый каравай с берестяной солоницей, доверху насыпанной крупной, зернистой солью.
Дочка Семена Аникиевича обносила есаулов чаркою. Есаулы пили и, обсасывая ус, кидали в чарку по золотому.
Дружина покинула струги и направилась к церкви. Заворотники размахнули крепостные ворота на пяту, и гости вошли в городок. Дорога была устлана белеными холстами, дома убраны ветками зелени.
18
Привальный пир, хмельные речи.
– Ешь, гостечки, досыта! Пей, гостьюшки, долюби!
Атаман и есаулы очестливы, в слове уметливы:
– Мы, хозяин, в чужом двору бесспорники, – что поставят, то и пьем. [72/73]
Строганов ножом перекрестил хлеб, нарезал крупных ломтей и налил по первой чарке.
– Буде пьешь до дна, так видаешь добра.
Ярмак:
– Мы приплыли не большие пиры подымать, а землю пермскую стеречь и своей службой показать вам нашу казацкую правду... Так ли, товариство?
– Так, так!
Старший Строганов, Семен Аникиевич, кланяясь, пошел вокруг стола со всеми чокаться.
– Слово твое, Ярмак Тимофеевич, мне приятно. Один у нас бог, один и царь. Велеумный царь, с Волги татарву пугнул, полячишек за Смоленском гоняет, Литву поганую душит. Что ему своевольщики новугородские? Затычки оконные! Бьет он их, кладет, кровью умывает. Что ему думные бояре и зазнайки князья? Пыль толоконная! Кнутом он с них шкуры спускает, а которым и головы тяпает... Первые подручники государю мы – купцы, да вы – удалые казаки. Преславный царь, грозные очи...
Мамыка заржал, заметалось пламя свечей.
– Чего ты нам его нахваливаешь, как цыган лошадь? Мы его и сами не хаем и видом его не видали, а вот псари у него ой люты!.. Так ли, товариство?
– Так, так!
– Верно!
– Не перетакивать стать.