Гуляй Волга

Жара мало-помалу свалила. Сквозные светлые тени ясеней легли на дорогу, загустели синеющие дали, дохнуло прохладой.
Снова тронулись пустынной степью.
Путь-дорога, седые ковыли...
Ехали – как плыли – в сумерках. Ехали и потемну, слушая тишину да крики ночных птиц. [26/27]
Во всех звездах горела ночь.
Ехали молча.
И снова поредела ночная мгла, степь залило росою, как дымом.
В лоб потянуло свежим ветром.
Ярмак привстал на стременах и, раздувая на ветер тонкие ноздри горбатого носа, сказал:
– Ну, якар мар, Волга!
И не из одной груди вылилось подобное вздоху могучее слово:
– Волга...
Дремавшие в седлах гулёбщики приободрились, пустили коней рысью и загайкали песню.
Степь
простор
безлюдье...
На курганах посвистывали суслики. В небе маленькие, словно жуки, плавали орлы. Ветер колыхал траву, гнал ковыльную волну.
Впереди показались, выгибая щетинистые хребты, нагорья, ныне они голы, а в былое время стояли в крепких лесах.
– Волга...
По нагорному приглубокому берегу ватажка направилась к устью речки Камышинки.
На луговой стороне в сочной зелени трав сверкали, тронутые легкой рябью, густой синевы озера; зеленым звоном звенел подсыхающий ковыль, и далеко-о-о внизу, как большая веселая жизнь, бежала Волга...
2
Заросшая папоротником тропа вывела Ярмака на поляну, нагретую солнцем, – малиновым духом так и обдало казака. Увидав в чащобе ивовые шалаши и землянку, он закричал:
– Гей, гей, есть ли тут крещена душа?
Из землянки вылез до глаз заросший седым волосом старик. Он был бос, и наготу его еле прикрывало ветхое рубище. Из-под трепещущей руки долго вглядывался в пришельца.
– Али не узнаешь, Мартьян Данилыч, своего выкормыша? – не в силах сдержать радости, кинулся к нему Ярмак и загремел: – Га-га-га-га-га, здоров будь, атаманушка!
– Чую, с Дону казак...
– Эге.
– Ба-ба-ба... Да никак ты, Ермолаюшко?
– Я и есть.
Они обнялись и поздоровались по ногайскому обычаю, троекратно – как кони – кладя друг другу голову с плеча на плечо.
– Жив-здрав?.. Принимай гостя. [27/28]
– Рад гостю.
– Поклонов тебе приволок и с Дону и с Волги от ножевой орды, от рыбацких куреней...
Ярмак сбросил баранью шапку, заскорузлой от лошадиного пота полой чекменя отер разгоряченное лицо и уселся в тень ракитова куста, подвернув под себя ноги.
– Помню я тебя, Ермолаюшко, вот каким, а ноне гляди-ка какой вымахал!.. Поди-ка и сам в атаманах ходишь?
– Эге, – довольно усмехнулся казак.
– Так, так... Узнаю сокола по спуску... Велика ль артель?
– Чубов под сотню.
– Где станом стоите?
– На Булане-острове.
– Доброе место, рыбы невпробор и от лихого глаза укрыто. Когда-то мы с твоим батюшкой, Тимофеем, два летичка на Булане пролетовали и ох не молвили...
Ветками зелени старик застлал земляной стол и поставил перед гостем деревянную чашку с медом да чашку с ключевой водой.
– Не обессудь, сынок, без хлеба живем... Леса у нас дики, места просты, голосу человечьего не слышно, следу зверьего не видно, змеиных ходов – и тех нету.
Ветхие сети были раскинуты по кустам орешника. Ветрилась нанизанная на лычки пластанная рыба, светлые капли, вспыхивая на солнце, скатывались с рыбьих хвостов. В жирных лесных травах дух стоял ядреный да сычоный. Из облепленного пахучими травами дупла по лубяному носку стекал мед в долбленую бадейку. Под липами гудели пьяные пчелы.