8–9–8

И о самом Габриеле тоже — ведь он прирожденный миротворец и конформист.
Впоследствии эти качества разовьются в нем сверх всякой меры, приобретут блеск и законченность; и почти болезненное пристрастие к сигарам и сигарному дыму останется навсегда. А малыш Осито умрет, едва дожив до семнадцати. Всему виной окажется пуля полицейского, застрявшая в круглой голове медвежонка. Пуля не была такой уж случайной — с мелкими уличными наркодилерами время от времени случаются подобные неприятности.
Но пока медвежонок жив-здоров и блюет в сторонке.
На его фоне кто угодно может показаться героем — оттого-то все с удовольствием подтрунивают и смеются над Осито, маскируя свое собственное минутное недомогание. Не смеется лишь исполненный сочувствия Габриель — он помнит, чем обязан малышу.
— Дерьмо твоя сигара, — выносит вердикт Кинтеро. — Давай-ка ее сюда.
Сигара снова перекочевывает в его руки — для того чтобы быть брошенной на землю и раздавленной безжалостным каблуком. Алюминиевый туб (все, что осталось от MONTECRISTO) Кинтеро забирает себе в качестве трофея. Чувство, которое испытывает при этом Габриель, трудно описать. Наверное, это все-таки боль, ведь
от нее перехватывает дыхание и слезы наворачиваются на глаза
от нее хочется кричать
от нее хочется избавиться — и чем скорее, тем лучше.
«Не мешало бы заодно избавиться и от компашки, — малодушно подсказывает Габриелю шкурка от карманного мечтателя, сброшенная где-то у основания черепа, — ты выбрал не тех приятелей, совсем не тех». Габриель старается не обращать внимания на вопли шкурки, он ведь почти получил то, чего хотел, дело сделано.
…Вымогательство денег — ничто по сравнению с остальными проделками компании, куда отныне входит Габриель. Мелкие кражи в магазинах и уличных кафе (задача Габриеля — отвлекать внимание потенциальных жертв, он все еще выглядит добропорядочным мальчиком); кражи покрупнее — из квартир с неосмотрительно распахнутыми окнами или форточками — тут солирует малыш Осито, способный просочиться в любую щель.
Количество обчищенных карманов у прохожих навеселе исчислению не поддастся.
Вся добыча, как правило, достается Кинтеро (при молчаливом попустительстве остальных) — и зачем, в таком случае, ему постоянно нужны деньги на сигареты?..
Ситуация проясняется в тот момент, когда Габриель и малыш Осито наблюдают за окном кухни в крошечном ресторанчике: окно приоткрыто, к нему приставлен стол с разделочными досками, а на столе стоит черная матерчатая сумка кого-то из обслуги.
— Америка, — говорит Осито, не сводя круглых глаз с сумки. — Мы хотим уехать в Америку.
— Кто это — «мы»?
— Я и Кинтеро. А еще Мончо и Начо.
Америка, надо же!.. Габриель никогда не думал об Америке, хотя знает, что она существует и что она очень далеко. Много дальше, чем Северный полюс, на котором живут пингвины. Добраться до Америки — все равно что слетать на Луну, а на Луну летали лишь единицы. И то — это были взрослые, хорошо подготовленные люди.
Осито и Кинтеро, а также Мончо и Начо чрезмерно обольщаются на свой счет.
— И каким образом вы доберетесь до Америки?
— Сядем на пароход, — тут же следует ответ. — В порту полно пароходов, и все они плывут в Америку.
— Так-таки и все?
— Конечно. Куда же еще плыть пароходам, как не в Америку?
Габриель мог бы поспорить с невежественным медвежонком, но, как обычно, предпочитает согласиться.
— И что же вы будете делать в Америке?
— Грабить банки. — Осито расплывается в мечтательной улыбке. — Что же еще делать в Америке, как не грабить банки? В Америке полно денег, а значит — полно банков…
— И вы будете их грабить?
— Будем, не сомневайся. А еще в Америке есть ковбои и индейцы, хорошо бы задружиться и с ними. Они подарят нам лук и стрелы и еще ружье…
— Чтобы грабить банки?
— Ну-у… да.
— Одного ружья маловато.
Малыш Осито куксится в недовольной гримасе: судя по всему, «ковбои и индейцы» — его собственная, персональная мечта, не до конца продуманная в силу возраста. Габриелю не составило бы труда посмеяться над ней и разбить ее в пух и прах, но он не делает этого. Он помнит, чем обязан малышу.
— …Еще у нас будут автоматы, вот так!
— Автоматы — совсем другое дело.
— А еще — черные костюмы и белые шляпы.
— Потрясно.
— Мы будем пить виски.
— Ух, ты!
Действительно, «ух, ты!», но при этом — ни слова про сигары. А ведь Габриель видел с десяток американских фильмов, где фигурировали черные костюмы, и белые шляпы, и автоматы, и виски. Сигары там тоже были, едва ли не в каждом кадре. Должно быть, те же фильмы видел и Кинтеро и, как мог, пересказал их друзьям. Опустив при этом злосчастных соплеменников MONTECRISTO. И не всегда счастливый, заляпанный кровью финал.
— …Мы будем играть в казино и выиграем миллион долларов.
— Думаю, вы выиграете больше.
— Э-э?..
Медвежонок по-настоящему растерян; как подозревает умник Габриель, все оттого, что «миллион долларов» — предельно допустимое значение, которое хоть как-то уложилось в неприспособленной для чисел голове Осито.
— Но миллион тоже хорошо…
— Еще бы не хорошо, —
кивает малыш и спустя секунду подталкивает Габриеля в бок: смотри, смотри, вон он!.. «Он» — худой хмурый мужчина, в поварской куртке. Полы куртки замызганы сверх всякой возможности, каких только пятен и разводов на них нет! Преобладают все оттенки красного, неприятные и слегка пугающие; определенно, Габриелю хотелось бы, чтобы у матерчатой черной сумки был другой владелец.
— Вот он. — Медвежонок толкает Габриеля в бок. — Давай!..
Задача Габриеля не так уж сложна, всего-то и надо, что подойти к черному ходу и постучаться в дверь. А когда она откроется и человек в куртке появится на пороге, задать ему вопрос. Какой — не важно, главное, чтоб он не был совсем уж дурацким и чтоб человек подумал над ним хотя бы десять секунд. Этого времени вполне достаточно для юркого малыша: он вскарабкается на подоконник и стащит сумку с разделочного стола — цап-царап, вот она была и вот ее нет! а потом — надежда только на ноги, чем скорее Габриель с медвежонком уберутся с места преступления, тем будет лучше для всех.
За исключением бедолаги-повара, разумеется.
Габриель заранее жалеет его, жалость распространяется и на лубовую дверь, о которую колотятся костяшки пальцев. Грохот стоит такой, что даже мертвых поднял бы из могилы (выражение, подслушанное у Марии-Христины, она обожает подобные цветастые обороты) — почему тогда дверь не отворяется?.. Все так же стоя подле нее, Габриель оборачивается к малышу Осито: ну, и что прикажешь делать теперь?
«Стучись до последнего, — жестами показывает Осито, — он все равно отопрет, деться ему некуда».
И правда, спустя несколько мгновений дверь распахивается и на пороге возникает повар. Вблизи он еще неприятнее, чем казался издали, еще худее и выглядит еще более хмурым. От него пахнет едой, но не той, которую уплетают за обе щеки, —
невкусной.
Давно испортившейся.
Отбросы, сгнившие овощи, заплесневелые корки, сырое мясо — вот именно: запах сырого мяса доминирует. И странным образом сочетается с пятнами на куртке. Этот человек — мясник, решает про себя Габриель, ничего отталкивающего в этой профессии нет. Совсем напротив, его единственный знакомый мясник, сеньор Молина, каждую неделю оставляет для мамы килограмм самой лучшей вырезки, постоянно и с видимым удовольствием улыбается и недавно подарил Габриелю игрушечный паровозик.
От человека в куртке игрушки не дождешься.
Улыбки, впрочем, тоже.
Губы человека сведены намертво, склеены, сцементированы каким-то жутким раствором. Близко посаженные глаза, всклокоченные волосы, запавшие щеки и неопрятная, растущая островками щетина дополняют картину. Меньше всего Габриелю хотелось бы вглядываться в это лицо, но он смотрит и смотрит, как загипнотизированный.