Клара д'Элебез или История девушки былого времени

С дубовым посохом
 
 
С дубовым посохом, в плаще, пропахшем сыром,
 
Ты стадо кроткое овечек гонишь с миром,
 
Зажав под мышкою небесно-синий зонт,
 
Туда, где тянется туманный горизонт.
 
Резвится пес, осел плетется, как во сне,
 
Бидоны тусклые бряцают на спине.
 
В селеньях небольших пройдешь пред кузнецами,
 
Вернешься на гору, покрытую цветами,
 
Где овцы разбрелись, как белые кусты.
 
Там мачты кораблей встают из темноты,
 
Там с лысой шеей гриф летает над горами
 
И красные огни горят в ночном тумане.
 
И там услышишь ты, в пространство обратясь,
 
Над бесконечностью спокойный Божий глас.
 
 
Пер. М. Миримской
 
Вьеле-Гриффену
 
 
Осенние дожди, с утра застлала мгла
 
весь горизонт. Летят на юг перепела,
 
и рыщет хриплый ветер по оврагу
 
и гонит, как метлой, дрожащего бродягу.
 
С окрестных косогоров и холмов
 
на крыльях медленных спустились стаи дроф;
 
смешные чибисы уже отсуетились
 
и где-то в камышах, в сырых ложбинках скрылись;
 
чирки-коростельки, как будто неживые,
 
ни дать ни взять — игрушки заводные,
 
дня через три над нами пролетят;
 
а там, глядишь, и цапли воспарят,
 
и утки взмоют легким полукругом
 
и затрепещут над пустынным лугом.
 
Придет пора — и странный ржавый клич
 
раздастся в небесах, — то журавлиный клин;
 
промчится хвостовой и сменит головного…
 
А мы, Вьеле-Гриффен, поэты, мы готовы
 
принять весь мир, но в нем жестокость и разлад,
 
и режут к праздникам в деревне поросят,
 
они так страшно, так пронзительно визжат,
 
и будничная жизнь порой не лучше ада.
 
Но и другое есть — с улыбкою по саду
 
идет любимая — сиянье, и прохлада,
 
и прелесть. Но еще есть старый-старый пес,
 
он болен, и лежит, уткнувши в листья нос,
 
и грустно смерти ждет, и весь — недоуменье…
 
Какая это смесь? И взлеты, и паденья,
 
уродство, красота, и верх и низ…
 
А мы, недобрые, ей дали имя — Жизнь.
 
 
Пер. Э. Липецкой
 
 * * * 
 
 
На этих днях начнется снег. И прошлый год
 
Мне снова вспоминается с его грустями
 
Забытыми. И если спросит кто: что с вами?
 
— Скажу: побыть мне дайте одному. Пройдет…
 
 
 
Подолгу размышлял я в том же доме старом,
 
А грузный снег на ветви падал за окном.
 
И, как тогда, я тоже думал ни о чем,
 
Раскуривая трубку с мундштуком янтарным.
 
 
 
Все так же славно пахнет мой резной буфет.
 
И я был дурнем, полагая, что приметы
 
Не изменяются и что сменять предметы
 
Пустая блажь, ненужная, и смысла нет.
 
 
 
Все размышляем, все толкуем — не смешно ли?
 
А слезы, поцелуи — все молчком, ни звука,
 
А нам понятны. Так шаги соседа-друга
 
Мне слаще всяких слов, подслащенных тем боле.
 
 
 
Крестили звезды, не подумав, что для них
 
Имен не нужно, и красавица комета,
 
Которой сроки учтены с начала света,
 
Не засияет в небесах от слов твоих.
 
 
 
И где же он, мой прошлый год с его грустями
 
Давнишними? Почти совсем забытый год.
 
Я говорю: побыть хочу один, пройдет…
 
Коли захочет кто-нибудь спросить: что с вами?
 
 
Пер. С. Шервинского
 
Столовая
 
 
Шкап, и на нем полировки остаток.
 
Слышал он голос моих прабабок,
 
Слышал он голос моего деда
 
И голос отца, за дедом следом.
 
Воспоминанья он крепко хранит.
 
Он, думают, нем, оттого и молчит,
 
Но я веду с ним беседы.
 
Там же с кукушкой часы — не пойму,
 
В толк не возьму, молчат почему?
 
Все же не стану спрашивать их,
 
Быть может, что-то сломалось в них
 
И попросту замер голос пружины,
 
Как человеческий в миг кончины.
 
Там есть еще старинный буфет,
 
В нем пахнет воском, вялыми гроздями,
 
Мясом, хлебом, грушами поздними.
 
Он верный слуга, тревоги с ним нет,
 
И сам он знает, что красть не след.
 
Приходит немало мужчин и дам,
 
Глухих к этим малым живым вещам;
 
Смешно, что во мне лишь видна им душа.
 
Когда произносят, войдя не спеша:
 
«Как поживаете, милейший Жамм?»
 
 
Пер. С. Шервинского
 
Синдбад-мореход
 
 
В садах, где персики омыты ясным светом,
 
Как слезы, падают тяжелые плоды,
 
И, в грезах слушая прохладный плеск воды,
 
Жарою истомлен, Багдад недвижим летом.
 
 
 
Томится полудень, и словно спит дворец,
 
Гостей ждут кушанья в больших прохладных залах.
 
Достоинство тая в движениях усталых,
 
К друзьям идет Синдбад — богач, моряк, мудрец.
 
 
 
Баранина вкусна, и сладостна прохлада,
 
Здесь бытие течет неспешно, без тревог.
 
Льет воду черный раб на мраморный порог,
 
И спрашивают все: «А что там, у Синдбада?»
 
 
 
Дает роскошный пир прославленный Синдбад,
 
Синдбад умен и щедр, а мудрые счастливы.
 
Чудесной повести все внемлют молчаливо
 
О том, как плавал он и как он стал богат.
 
 
 
Курится в залах нард — благоуханья славы,
 
И жадно ловит их Синдбада тонкий нос.
 
Недаром соль сквозит в смоле его волос,
 
Ведь шел на смерть Синдбад, чтоб знать людей и нравы.
 
 
 
Пока он речь ведет, на золотой Багдад,
 
На пальмы сонные струится солнце знойно
 
И гости важные разумно и спокойно
 
Обдумывают то, что говорит Синдбад.
 
 
Пер. Ю. Денисова