История зайца

Они лежали вместе в постели и теперь обнялись еще крепче.
Она говорила ему:
— У меня твое сердце.
Он говорил ей:
— У меня твое сердце.
У них родился прелестный мальчик.
И поэт, почувствовав, что недуг его прошел, сказал жене:
— Моя мать не знает, что со мной сталось. Когда я думаю об этом, у меня сжимается сердце. Отпусти меня, друг мой, в город сказать ей, что я счастлив и что у меня сын.
Она улыбнулась ему, зная, что в залог у нее остается его сердце, и сказала:
— Поезжай.
И он вновь отправился по тем же дорогам, по каким прибыл в эти края.
Вскоре он оказался у городских ворот, возле великолепного дома, откуда доносился смех и веселая речь, потому что там давали вечер, на который не пригласили бедняков, Поэт знал, что это дом одного из его прежних друзей, знаменитого и богатого художника. Прислушиваясь к разговорам, он остановился у решетки парка, за которой видны были водометы и статуи. Женщина, — он узнал ее по голосу, — красавица, некогда растерзавшая его юношеское сердце, говорила кому-то:
— Помните великого поэта Лорана Лорини?.. Говорят, он женился на совсем простой девушке, на крестьянке какой-то…
На глаза его набежали слезы, и он пошел по городским улицам к отчему дому. Плиты мостовой тихо вторили звукам его усталых шагов. Он отворил дверь, вошел. И его собака, ласковая, преданная и старая, подбежала к нему, хромая, радостно залаяла и стала лизать ему руку. Он понял, что, пока он отсутствовал, бедную тварь разбил паралич, ведь горести и время не щадят и животных.
Лоран Лорини стал подниматься по лестнице и растрогался, увидев у перил старого кота — он кружился, выгибал спину, задирал хвост и терся о ступени. На площадке приветливо пробили часы.
Он тихо вошел в свою комнату. Он увидел мать — она стояла на коленях и молилась. Она шептала:
— Боже мой, сохрани моему сыну жизнь! Боже мой, ведь он так мучился… Где он теперь? Прости меня, что я его родила. Прости его, что из-за него я умираю.
А он, преклонив колени рядом с нею, уже прижимался юными устами к ее поседевшим волосам и говорил:
— Пойдем со мною. Я исцелился. Я знаю край, где есть деревья, нивы, речка, где слышится крик перепелок и стрекот ткацких станков, где гудят телеграфные линии, где скромная женщина владеет моим сердцем и где резвится твой внук.
  
КОНКА
 
Жил на свете скромный мастеровой. У него была хорошая жена и славная маленькая дочка. Они жили в большом городе.
По случаю дня рождения отца решено было купить отличного салата и зажарить курицу. И все были в то воскресное утро очень довольны, не исключая и котенка, который лукаво посматривал на курицу и думал: «И мне достанется поглодать вкусных косточек».
Они позавтракали, и отец сказал:
— Сегодня мы, в кои-то веки, позволим себе прокатиться на конке и отправимся за город.
Они вышли из дома.
Они не раз видели, как нарядные господа и дамы подавали рукою знак вознице и тот сразу же останавливал лошадей, чтобы можно было сесть на конку.
Мастеровой держал дочку на руках. Они с женой стали на углу широкой улицы.
К ним приближалась нарядная, почти пустая конка. И они уже радовались, что вот-вот, заплатив по четыре су за каждого, займут в ней места. Мастеровой подал знак вознице, чтобы тот остановил лошадей. Но возница, при виде бедных, простых людей, бросил на них презрительный взгляд и проехал мимо.
  
ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
 
 
 
Подростком-девочкой с подстриженною челкой [15]
 
В свой пансион она ходила каждый день
 
И на каникулы, когда цветет сирень,
 
Любила уезжать в зеленой одноколке.
 
 
 
Легко спускается с холма ее гнедой,
 
Коляска чуть жива (семейство не богато…
 
Одно из тех семейств, прославленных когда-то,
 
Где бедность не щадит осанки родовой).
 
 
 
Такими полюбил я школьниц прежних дней,
 
В чьих звучных именах, восторженно-печальных,
 
Есть нежность «рококо» и стиль «листов похвальных»
 
С овальной рамкою из золотых ветвей.
 
 
 
О, Клара д’Элебез, Виктория Дерваль,
 
Лаура д’Этремон, Мари де Лавалэ,
 
О, Лия Фланширэз, о, Бланш де Персиваль,
 
Тереза Лиммерайль и Сильва Лабулэ!
 
 
 
Я думаю о вас, чей милый голос слышен
 
Сквозь частую сирень в поместьях до сих пор,
 
Кто любит яблоки и вкус неспелых вишен,
 
Сквозной узор ворот и подметенный двор.
 
 
 
Вы проведете жизнь в домах гостеприимных,
 
Где вилки и ножи беседе в такт звенят,
 
Где в окнах виден пруд, а из-за тучи дымной
 
В стекло оранжерей бьет розовый закат.
 
 
 
Потом в свой час зажгут вам свадебные свечи,
 
И молодой сосед (он нежный был жених)
 
В постели целовать вам будет грудь и плечи,
 
Да поджидать детей, «умея делать их».
 
 
Пер. В. Рождественского
 
* * *
 
 
Послушай, как в саду, где жимолость цветет,
 
Снегирь на персике заливисто поет!
 
 
 
Как трель его с водою схожа чистой,
 
В которой воздух преломлен лучистый!
 
 
 
Мне грустно до смерти, хотя меня
 
Дарили многие любовью, а одна и нынче влюблена.
 
 
 
Скончалась первая. Скончалась и вторая.
 
Что сталось с третьей — я не знаю.
 
 
 
Однако есть еще одна.
 
Она — как нежная луна.
 
 
 
В послеобеденную пору
 
Мы с ней пойдем гулять по городу —
 
 
 
Быть может, по кварталам богачей,
 
Вдоль вилл и парков, где не счесть затей.
 
 
 
Решетки, розы, лавры и ворота
 
Сплошь на запоре, словно знают что-то.
 
 
 
Ах, будь я тоже богачом,
 
Мы с Амарильей жили б здесь вдвоем.
 
 
 
Ее зову я Амарильей. Это
 
Звучит смешно? Ничуть — в устах поэта.
 
 
 
Ты полагаешь, в двадцать восемь лет
 
Приятно сознавать, что ты поэт?
 
 
 
Имея десять франков в кошельке,
 
Я в страшной нахожусь тоске.
 
 
 
Но Амарилье, заключаю я,
 
Нужны не деньги, а любовь моя.
 
 
 
Пусть мне не платят гонорара даже
 
В «Меркюре», даже в «Эрмитаже» —
 
 
 
Что ж? Амарилья кроткая моя
 
Умна и рассудительна, как я.
 
 
 
Полсотни франков нам бы надобно всего.
 
Но можно ль все иметь — и сердце сверх того?
 
 
 
Да если б Ротшильд ей сказал: «Идем ко мне…»
 
Она ему ответила бы: «Нет!
 
 
 
Я к платью моему не дам вам прикоснуться:
 
Ведь у меня есть друг, которого люблю я…»
 
 
 
И если б Ротшильд ей сказал: «А как же имя
 
Того… ну, словом, этого… поэта?»
 
 
 
Она б ответила: «Франсисом Жаммом
 
Его зовут». Но, думаю, беда
 
 
 
Была бы в том, что Ротшильд о таком
 
Поэте и не слышал никогда.
 
 
Пер. Б. Лившица