Паром

  
Анита
 
 
 
Глухонемая девочка Анита,
 
Меня увидев, бросилась ко мне.
 
Ручонками колени обхватила 
 
И головой барашковой, шерстистой 
 
Потерлась о пальто… И, вдруг лицо 
 
Вверх запрокинув, распахнула мне 
 
И что-то длинно, длинно промычала.
 
 
 
Я наклонился. Тронуло лицо 
 
Младенческое, влажное дыханье,
 
И темные, масличные глаза 
 
Незамутненной радостью струились.
 
 
 
Кто я? Что я? Знакомый человек. 
 
Возможность приложения любви. 
 
Возможность промычать ее блаженно. 
 
Желанье головенкой потереться.
 
Как бы заложенное в каждой пряди 
 
Крутой, барашковой, свалявшейся слегка.
 
 
 
И благодарное рыдание во мне 
 
Вдруг поднялось, и горло запрудило,
 
И смерзлось в нем, не вырвавшись наружу. 
 
Глухонемая боль, вернее, хуже.
 
То, что от боли остается там, на дне…
 
Как горько все, любимая, как горько…
 
 
 
Бессмысленная сладость поцелуев,
 
Которыми любви заткнули рот.
 
…Любовь — тоннель, что роют с двух сторон.
 
 
 
Не так ли вор в чужой квартире ночью,
 
Не смея свет зажечь, торопится, спешит 
 
И, спичками все чиркая, хватает 
 
Бессмысленные вещи. В том числе 
 
И те, что выдадут его потом при свете.
 
 
 
Когда любовь не окрыляет зренья,
 
Когда любовь не расширяет совесть.
 
Когда она самообслуга страсти,
 
Пускай двоих, она ничуть не лучше.
 
Гораздо хуже одинокой, той…
 
 
 
Была привязанность, как рок или, точней, как рак…
 
 
 
Глухонемая девочка Анита,
 
Как много горьких мыслей пронеслось.
 
Когда младенческое влажное дыханье 
 
И ясное, как божий звук, мычанье 
 
Мне ясно озарило жизнь мою!
 
 
 
Ты, и не жившая, что знаешь ты о жизни?
 
Не слышавшая этот мир ни разу.
 
Не говорившая на нашем языке.
 
Откуда понимаешь все, что надо?
 
 
 
Ты славная, ты вечная догадка,
 
Что в этом нету никакого чуда.
 
Мы с замыслом прекрасным рождены,
 
Но чудо — пронести его до смерти.
 
Добро — внутри. Но страшен мир наружный, 
 
И страшен жест ограбленной души. 
 
Ладонями прикрытое лицо:
 
Не говорить, не думать, не смотреть!
 
 
  
Один жалеет бедняков…
 
 
 
Один жалеет бедняков.
 
Другой детей и стариков.
 
Еще кого-то третий.
 
Да мало ли на свете.
 
Кого жалеть не жалко?
 
А мне моя весталка 
 
Твердит: — Бесстрашных жалко!
 
 
  
Кудрявая головка…
 
 
 
Кудрявая головка. 
 
Упавшая на грудь… 
 
Случайная обмолвка 
 
Вдруг распахнула суть.
 
 
 
Ты засмеялся: «Рыльце 
 
Любимое в пушку…
 
Не берегут кормильца 
 
На этом берегу».
 
 
 
Но по кристаллу жизни 
 
Лжи трещина прошла,
 
Так боль за боль отчизны 
 
Однажды обожгла.
 
 
 
Ты истины виденье 
 
С улыбкою отверг.
 
А день, как в дни затменья. 
 
Медлительно померк.
 
 
  
Воспоминанье об отце, работавшем на фруктовом складе
 
 
 
Это было так давно,
 
Когда я и собачка моя 
 
За оркестром бежали по городу.
 
 
 
Это было так давно,
 
Когда деревенские гости 
 
К нам домой приезжали на лошадях.
 
 
 
Это было так давно,
 
Когда летчики над городом 
 
Еще высовывались из аэропланов.
 
 
 
Это было так давно,
 
Когда женщины в ведрах таскали 
 
Урожай дождевой воды.
 
 
 
Это было так давно.
 
Когда саранча
 
Еще казалась коричневым кузнечиком.
 
 
 
Это было так давно.
 
Когда в жаровнях осени
 
Еще лопались жареные каштаны.
 
 
 
И только фруктовые лавки порой. 
 
Только фруктовые лавки 
 
Тобою пахнут, отец мой.
 
 
  
Эгоизм
 
 
 
В великом замысле природы 
 
Есть чудо из чудес — глаза! 
 
Мы видим небо, зелень, воды. 
 
Все расположенное за
 
 
 
Пределом нашим. Не случайно 
 
Себя нам видеть не дано.
 
Какой тут знак? Какая тайна? 
 
Что в тайне той заключено?
 
 
 
Другой! Вот поле тяготенья 
 
И направления любви.
 
В глазах другого отраженье 
 
Твое — найдут глаза твои!
 
 
 
Там облик твой порою зыбкий, 
 
Порой струящийся, как свет. 
 
Живой, мерцающий и гибкий 
 
Твой незаконченный портрет.
 
 
 
А человек в слепой гордыне 
 
Доверил зеркалу свой лик. 
 
Чтобы отчетливый отныне 
 
Ему служил его двойник.
 
 
 
Но, замысел первоначальный 
 
Своей же волей истребя.
 
Он в этой четкости зеркальной 
 
Лжет, фантазируя себя.
 
 
  
Любитель книг
 
 
 
Любитель книг украл книгу у любителя книг.
 
А ведь в каждой книге любителя книг,
 
В том числе и в украденной книге,
 
Говорилось: не укради.
 
Любитель книг, укравший книгу у любителя книг.
 
Разумеется, об этом знал.
 
Он в сотнях своих книг,
 
В том числе и в книгах, не украденных у любителей книг,
 
Знакомился с этой истиной.
 
И авторы этих замечательных книг
 
Умели каждый раз этой истине придать новый, свежий оттенок. 
 
Чтобы истина не приедалась.
 
И никто, как любитель книг.
 
Тот, что украл книгу у любителя книг.
 
Не умел ценить тонкость и новизну оттенков.
 
Которыми владели мастера книг.
 
Однако, ценя тонкость и новизну оттенков 
 
В изложении этой истины.
 
Он как-то забывал о самой истине.
 
Гласящей простое и великое: — Не укради!
 
Что касается меня во всей этой истории.
 
То я хочу сказать, что интеллигенции 
 
Не собираюсь выдавать индульгенции.