Строки, добытые в боях

Том временем в дивизионной многотиражке даже некролог напечатали, посвященный Вере. И все в нем было сказано: «Смертью храбрых», «Боевая подруга», «Не забудем никогда». И вдруг однажды приходит в батальон письмо из госпиталя от санинструктора Веры Николаевны Чуриной:
«…Чтобы легче перенести эту операцию, я внушила себе мысль, что я у врагов и меня пытают. Хотела заодно проверить себя, насколько у меня хватит сил. У меня еще впереди две операции. Но самое страшное для меня — это не смерть после третьей операции. Нет, самое страшное — это то, что больше не быть с вами, в санбат теперь меня не возьмут, не подхожу я по состоянию здоровья…»
(Из фронтовых записных книжек М. Матусовского)
  
Поэты
 
 
 
Я не любил до армии гармони,
 
Ее пивной простуженный регистр,
 
Как будто давят грубые ладони
 
Махорочные блестки желтых искр.
 
Теперь мы переламываем душу,
 
Мечтаем о театре и кино,
 
Поем в строю вполголоса «Катюшу»
 
(На фронте громко петь воспрещено).
 
Да, каждый стал расчетливым и горьким:
 
Встречаемся мы редко, второпях,
 
И спорим о портянках и махорке,
 
Как прежде о лирических стихах.
 
Но дружбы, может быть, другой не надо,
 
Чем эта, возникавшая в пургу,
 
Когда усталый Николай Отрада
 
Читал мне Пастернака на бегу.
 
Дорога шла в навалах диабаза,
 
И в маскхалатах мы сливались с ней,
 
И путано-восторженные фразы
 
Восторженней звучали и ясней!
 
Дорога шла почти как поединок,
 
И в схватке белых сумерек и тьмы
 
Мы проходили тысячи тропинок,
 
Но мирозданья не топтали мы.
 
Что ранее мы видели в природе?
 
Степное счастье оренбургских нив,
 
Днепровское похмелье плодородья
 
И волжский нелукавящий разлив.
 
Ни ливнем, ни метелью, ни пожаром
 
(Такой ее мы увидали тут) —
 
Она была для нас Тверским бульваром,
 
Зеленою дорогой в институт.
 
Но в январе сорокового года
 
Пошли мы, добровольцы, на войну,
 
В суровую финляндскую природу,
 
В чужую, незнакомую страну.
 
Нет, и сейчас я не люблю гармони
 
Визгливую, надорванную грусть.
 
Я тем горжусь, что в лыжном эскадроне
 
Я Пушкина читаю наизусть,
 
Что я изведал напряженье страсти,
 
И если я, быть может, до сих пор
 
Любил стихи, как дети любят сласти,
 
Люблю их, как водитель свой мотор.
 
Он барахлит, с ним не находишь сладу,
 
Измучаешься, выбьешься из сил,
 
Он три часа не слушается кряду —
 
И вдруг забормотал, заговорил…
 
И ровное его сердцебиенье,
 
Уверенный, неторопливый шум,
 
Напомнит мне мое стихотворенье,
 
Которое еще я напишу.
 
И если я домой вернуся целым,
 
Когда переживу двадцатый бой,
 
Я хорошенько высплюсь первым делом,
 
Потом опять пойду на фронт. Любой.
 
Я стану злым, расчетливым и зорким,
 
Как на посту (по-штатски — «на часах»),
 
И, как о хлебе, соли и махорке,
 
Мы снова будем спорить о стихах.
 
Бьют батареи. Вспыхнули зарницы.
 
А над землянкой медленный дымок.
 
«И вечный бой. Покой нам только снится…»
 
Так Блок сказал. Так я сказать бы мог.
 
 
 1940 
  
Константин Ваншенкин
 
Константин Яковлевич Ваншенкин родился в 1925 году в Москве в семье инженера. В детстве — в годы первых пятилеток — вместе с родителями много жил в рабочих поселках на стройках. Началась война. «В 1942 году, — рассказывает Ваншенкин, — из десятого класса я ушел в армию. Служил главным образом в воздушно-десантных войсках, участвовал в боях на 2-м и 3-м Украинских фронтах. Это было суровое время, но именно армия военной поры сформировала мое поколение. Армия сделала нас людьми, армия — это мои университеты. Демобилизовался я в самом конце сорок шестого года в звании гвардии сержанта. Стихи начал писать в детстве… Вскоре я остыл к своему сочинительству, и в пятнадцати-семнадцатилетнем возрасте, когда, как говорят, пишут стихи едва ли не все, я стихов не писал: у меня не было в этом ни малейшей потребности. Снова стал писать совершенно неожиданно для себя уже в конце войны, в Венгрии».
После демобилизации Ваншенкин поступил в геологоразведочный институт, но проучился там всего один год и перешел в Литературный институт имени Горького. Первая книга стихов «Песня о часовых» вышла в 1951 году.
  
Проводы
 
 
 
Нас в армию девчата провожали,
 
С которыми до памятной зимы
 
Делили мы и радость и печали,
 
С которыми учились вместе мы.
 
 
 
Я вижу их шубейки и гребенки
 
И странную растерянность их глаз,
 
Они стояли — все еще девчонки,
 
Но было им по-бабьи жалко нас.
 
 
 
В какой-то миг особым женским взором
 
Они сквозь дым увидели поля,
 
По длинным госпитальным коридорам
 
Унылое мельканье костыля.
 
 
 
Им виделись шершавые шинели,
 
Костры, потери нашего полка.
 
А может быть, себя они жалели,
 
Не сознавая этого пока.
 
 
 1958 
  
«По горным кряжам, вырубкам и долам…»
 
 
 
По горным кряжам, вырубкам и долам,
 
На краткий миг склоняясь над ручьем,
 
Шагал я с неудобным и тяжелым
 
Противотанковым ружьем.
 
 
 
В ночи ориентируясь по звездам,
 
Пуская ввысь махорочный дымок,
 
Привык себя считать я очень взрослым —
 
Иначе б это выдержать не смог.
 
 
 
Я спал, постелью хвойною исколот,
 
Горело натруженное плечо…
 
Лишь в тридцать лет я понял, что я молод,
 
Что сорок — тоже молодость еще.
 
 
 1956 
  
Первая любовь
 
 
 
Мир отрочества угловатого,
 
Полгода с лишним до войны,
 
Два наших парня из девятого
 
В девчонку были влюблены.
 
 
 
Любовь бывает не у всякого,
 
Но первая любовь — у всех.
 
И оба парня одинаково
 
Рассчитывали на успех.
 
 
 
Но тут запели трубы грозные,
 
Зовя сынов родной земли.
 
И встали мальчики серьезные,
 
И в первый бой они ушли.
 
 
 
Она ждала их, красна девица,
 
Ждала двоих, не одного.
 
А каждый верил и надеялся,
 
А каждый думал, что его.
 
 
 
И каждый ждал: душой согреть его
 
Уже готовится она.
 
Но вышла девушка за третьего,
 
Едва окончилась война.
 
 
 
Косицы светлые острижены,
 
И от былого — ни следа…
 
Ах, если бы ребята выжили,
 
Все б это было не беда.