Строки, добытые в боях

  
Медальон
 
 
 
…И был мне выдан медальон пластмассовый,
 
Его хранить велели на груди,
 
Сказали: — Из кармана не выбрасывай,
 
А то… не будем уточнять… иди!
 
 
 
Гудериан гудел под самой Тулою.
 
От смерти не был я заговорен,
 
Но все же разминулся с пулей-дурою
 
И вспомнил как-то раз про медальон.
 
 
 
Мою шинель походы разлохматили,
 
Прожгли костры пылающих руин.
 
А в медальоне спрятан адрес матери:
 
Лебяжий переулок, дом 1.
 
 
 
Я у комбата разрешенье выпросил
 
И, вдалеке от городов и сел,
 
Свой медальон в траву густую выбросил
 
И до Берлина невредим дошел.
 
 
 
И мне приснилось, что мальчишки смелые,
 
Играя утром от села вдали,
 
В яру орехи собирая спелые,
 
Мой медальон пластмассовый нашли.
 
 
 
Они еще за жизнь свою короткую
 
Со смертью не встречались наяву,
 
И, странною встревожены находкою,
 
Присели, опечалясь, на траву.
 
 
 
А я живу и на судьбу не сетую,
 
Дышу и жизни радуюсь живой, —
 
Хоть медальон и был моей анкетою,
 
Но без него я долг исполнил свой.
 
 
 
И, гордо вскинув голову кудрявую,
 
Помилованный пулями в бою,
 
Без медальона, с безымянной славою
 
Иду по жизни. Плачу и пою.
 
 
  
Плыл плавный дождь
 
 
 
Плыл плавный дождь. Совсем такой, как тот,
 
Когда в траве, размокшей и примятой,
 
Я полз впервые по полю на дот,
 
Чтоб в амбразуру запустить гранатой,
 
И был одной лишь мыслью поглощен —
 
Чтоб туча вдруг с пути не своротила,
 
Чтобы луна меня не осветила…
 
Об этом думал… Больше ни о чем.
 
Плыл плавный дождь. Совсем такой, как тот,
 
Который поле темнотой наполнил,
 
Который спас ползущего на дот.
 
Плыл плавный дождь. И я его припомнил.
 
Плыл плавный дождь. Висела тишина.
 
Тяжелая, угрюмая погода.
 
Плыла над полем черная весна
 
Блокадного истерзанного года…
 
И вот сегодня снова дождь плывет,
 
До каждой капли памятный солдату,
 
И я, гуляя, вдруг набрел на дот,
 
Который сам же подрывал когда-то.
 
 
 
Окраина Урицка. Тишь. Покой.
 
Все так же стебли трав дождем примяты.
 
Я трогаю дрожащею рукой
 
Осколок ржавый от моей гранаты.
 
И вспоминаю о дожде густом,
 
О первом доте, пламенем объятом,
 
О ремесле суровом и простом…
 
……………
 
Плыл плавный дождь.
 
   В июне.
 
     В сорок пятом…
 
 
  
«…Десятого мая вечером…» (К. Симонов)
 
…Десятого мая вечером по дороге через Судеты на Прагу, которую уже освободили армии Конева, останавливаемся перед разрушенным мостом. Ехать надо три километра в объезд лесной дорогой. Но перед мостом скопился уже десяток легковых машин, и никто не едет в объезд, потому что недавно там проехала какая-то машина и по ней выстрелили и кого-то не то убили, не то ранили бродящие по лесу и еще не знающие о капитуляции немцы. Война кончилась, и никому не хочется рисковать, хотя еще два-три дня назад никто из толпящихся здесь у моста офицеров или шоферов даже и не подумал бы считаться с таким ерундовым риском. Мы тоже топчемся, как и все, у моста, в ожидании какого-то бронетранспортера, который откуда-то вызвали. Потом мой спутник, вдруг озлившись на это ожидание, на себя, на меня и на все на свете, говорит мне: «Не будем ждать, поедем». Я жмусь и ничего не могу с собой поделать. Мысль об этих чертовых немцах, которые могут сейчас, после войны, стрельнуть по мне оттуда, из леса, угнетает меня. Мой спутник кипятится, и мое положение в конце концов становится стыдным. Мы садимся в машину и выезжаем на эту лесную дорогу. Другие машины сейчас же вытягиваются в колонну вслед за нами…
В лесу тихо, и мы, не выдержав напряжения, сами начинаем стрелять по лесу из автоматов из несущейся полным ходом машины. Проскочив лес, мы так и не можем дать себе отчета — стреляли там в лесу немцы или нет. Мы слышали только собственную отчаянную, испуганную трескотню автоматов. Нам стыдно друг друга, и мы молчим. Мы уже не можем вернуться к тому состоянию войны, в котором, конечно боясь смерти, в то же время саму возможность ее мы считали естественной и даже подразумевающейся. И мы еще не можем без чувства стыда перед самими собой вернуться к тому естественному человеческому состоянию, в котором сама возможность насильственной смерти кажется чем-то неестественным и ужасным…
(Из дневников К. Симонова)
  
«После боя в замершем Берлине…»
 
 
 
После боя в замершем Берлине,
 
В тишине почти что гробовой
 
Подорвался на пехотной мине
 
Русский пехотинец-рядовой.
 
 
 
Я припомнил все свои походы,
 
Все мои мытарства на войне,
 
И впервые за четыре года
 
Почему-то стало страшно мне.
 
 
  
«Человек живет на белом свете…»
 
 
 
Человек живет на белом свете.
 
Где — не знаю. Суть совсем не в том.
 
Я лежу в пристрелянном кювете.
 
Он с мороза входит в теплый дом.
 
 
 
Человек живет на белом свете,
 
Он в квартиру поднялся уже.
 
Я лежу в пристрелянном кювете
 
На перебомбленном рубеже.
 
 
 
Человек живет на белом свете.
 
Он в квартире зажигает свет,
 
Я лежу в пристрелянном кювете,
 
Я вмерзаю в ледяной кювет.
 
 
 
Снег не тает. Губы, щеки, веки
 
Он засыпал. И велит дрожать…
 
С думой о далеком человеке
 
Легче до атаки мне лежать.
 
 
 
А потом подняться, разогнуться,
 
От кювета тело оторвать,
 
На ледовом поле не споткнуться
 
И пойти в атаку —
 
Воевать.
 
 
 
Я лежу в пристрелянном кювете.
 
Снег седой щетиной на скуле.
 
Где-то человек живет на свете —
 
На моей красавице земле!
 
 
 
Знаю, знаю — распрямлюсь да встану,
 
Да чрез гробовую полосу
 
К вражьему ощеренному стану
 
Смертную прохладу понесу.
 
 
 
Я лежу в пристрелянном кювете.
 
Я к земле сквозь тусклый лед приник…
 
Человек живет на белом свете —
 
Мой далекий отсвет! Мой двойник!