Строки, добытые в боях

 Август, 1942 
  
Соловьи
 
 
 
О мертвецах поговорим потом.
 
Смерть на войне обычна и сурова.
 
И все-таки мы воздух ловим ртом
 
При гибели товарищей. Ни слова
 
 
 
Не говорим. Не поднимая глаз,
 
В сырой земле выкапываем яму.
 
Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас
 
Остался только пепел, да упрямо
 
Обветренные скулы сведены.
 
 
 
Трехсотпятидесятый день войны.
 
 
 
Еще рассвет на листьях не дрожал,
 
И для острастки били пулеметы…
 
Вот это место. Здесь он умирал,
 
Товарищ мой из пулеметной роты.
 
 
 
Тут бесполезно было звать врачей,
 
Не дотянул бы он и до рассвета.
 
Он не нуждался в помощи ничьей.
 
Он умирал. И, понимая это,
 
 
 
Смотрел на нас, и молча ждал конца,
 
И как-то улыбался неумело.
 
Загар сначала отошел с лица,
 
Потом оно, темнея, каменело.
 
 
 
Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней.
 
Запри все чувства сразу на защелку.
 
Вот тут и появился соловей,
 
Несмело и томительно защелкал,
 
 
 
Потом смелей, входя в горячий пыл,
 
Как будто настежь вырвавшись из плена,
 
Как будто сразу обо всем забыл,
 
Высвистывая тонкие колена.
 
 
 
Мир раскрывался. Набухал росой.
 
Как будто бы еще едва означась,
 
Здесь, рядом с нами, возникал другой
 
В каком-то новом сочетанье качеств.
 
 
 
Как время, по траншеям тек песок.
 
К воде тянулись корни у обрыва,
 
И ландыш, приподнявшись на носок,
 
Заглядывал в воронку от разрыва.
 
 
 
Еще минута. Задымит сирень
 
Клубами фиолетового дыма.
 
Она пришла обескуражить день.
 
Она везде. Она непроходима.
 
 
 
Еще мгновенье. Перекосит рот
 
От сердце раздирающего крика, —
 
Но успокойся, посмотри: цветет,
 
Цветет на минном поле земляника.
 
 
 
Лесная яблонь осыпает цвет,
 
Пропитан воздух ландышем и мятой…
 
А соловей свистит. Ему в ответ
 
Еще — второй, еще — четвертый, пятый.
 
 
 
Звенят стрижи. Малиновки поют.
 
И где-то возле, где-то рядом, рядом
 
Раскидан настороженный уют
 
Тяжелым, громыхающим снарядом.
 
 
 
А мир гремит на сотни верст окрест,
 
Как будто смерти не бывало места,
 
Шумит неумолкающий оркестр,
 
И нет преград для этого оркестра.
 
 
 
Весь этот лес листом и корнем каждым,
 
Ни капли не сочувствуя беде,
 
С невероятной, яростною жаждой
 
Тянулся к солнцу, к жизни и к воде.
 
 
 
Да, это жизнь. Ее живые звенья,
 
Ее крутой бурлящий водоем.
 
Мы, кажется, забыли на мгновенье
 
О друге умирающем своем.
 
 
 
Горячий луч последнего рассвета
 
Едва коснулся острого лица.
 
Он умирал. И, понимая это,
 
Смотрел на нас и молча ждал конца.
 
 
 
Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле,
 
Когда он, руки разбросав свои,
 
Сказал: «Ребята, напишите Поле:
 
У нас сегодня пели соловьи».
 
 
 
И сразу канул в омут тишины
 
Трехсотпятидесятый день войны.
 
 
 
Он не дожил, не долюбил, не допил,
 
Не доучился, книг не дочитал.
 
Я был с ним рядом. Я в одном окопе,
 
Как он о Поле, о тебе мечтал.
 
 
 
И может быть, в песке, в размытой глине,
 
Захлебываясь в собственной крови,
 
Скажу: «Ребята, дайте знать Ирине:
 
У нас сегодня пели соловьи».
 
 
 
И полетит письмо из этих мест
 
Туда, в Москву, на Зубовский проезд.
 
 
 
Пусть даже так! Потом просохнут слезы,
 
И не со мной, так с кем-нибудь вдвоем
 
У той поджигородовской березы
 
Ты всмотришься в зеленый водоем.
 
 
 
Пусть даже так. Потом родятся дети
 
Для подвигов, для песен, для любви.
 
Пусть их разбудят рано на рассвете
 
Томительные наши соловьи.
 
 
 
Пусть им навстречу солнце зноем брызнет
 
И облака потянутся гуртом.
 
Я славлю смерть во имя нашей жизни.
 
О мертвецах поговорим потом.
 
 
 Июнь, 1942 
  
«Мне все здесь дорого и свято…»
 
 
 
Мне все здесь дорого и свято,
 
У черных Пулковских высот:
 
Могила русского солдата,
 
На желтом бруствере осот,
 
Мать-мачехой и повиликой
 
С боков обросший капонир,
 
Перевороченный и дикий,
 
Какой-то первозданный мир.
 
Кирпичная щербатая стена,
 
Моих друзей простые имена.
 
 
 
Мне хочется, чтоб девушки и дети
 
Пришли сюда на утреннем рассвете,
 
Чтоб день был светел, чтобы ветер тих,
 
Чтоб солнце золотилось на дороге.
 
…Забудь свои печали и тревоги,
 
Здесь мертвые спокойны за живых.
 
 
 Май, 1945 
  
«…Темнеет…» (В. Инбер)
 
…Темнеет. У меня нет света. Но должна немедленно записать то, что слышала собственными ушами: паровозный гудок. Слабый, но ясный и отчетливый. Первый гудок за все время блокады.
Мы все выбежали во двор проверить: правда ли? Тишина. Мороз. Снег лежит. Мы стоим, слушаем. Рядом со мной доктор Пежарская. Она мне напоминает покойную мать, и даже не чертами лица, а всем обликом. Мы слушали с ней, потом взглянули друг на друга. Да, дорожные гудки.