Строки, добытые в боях

 1961 
  
«…Для них война была первым грозным испытанием…» (И. Эренбург)
 
…Для них война была первым грозным испытанием. Они увидели жизнь не в ее стройном развитии, но в катаклизме, в напряжении всех страстей, в обнаженности добра и зла, благородства и низости. Нелегко перейти из родительского дома в дзот, вместо школы — оказаться в окопе. Но молодежь нашей страны выдержала испытание… Если на войне мы очень много потеряли, то мы обрели на войне нового и более высокого человека.
Конечно, война не та идеальная школа, о которой мы мечтали. Война нам навязана жестоким и безнравственным врагом. Война — тяжелое дело, мы ее не идеализировали и не идеализируем, мы не фашисты, для которых война высшее достижение культуры. На войне люди грубеют, они привыкают к виду крови, лишаются многих ценных оттенков, многих чувств. Но в то же время на войне люди многое приобретают. Они начинают по-новому ценить лучшие человеческие чувства. Нигде нет такой дружбы, как в окопе. Нигде не увидишь столько самоотверженности, как на поле боя…
Многие понятия, бывшие до войны несколько абстрактными, книжными, стали теплыми, ощутимыми. Наши юноши жили в хорошем городе или цветущем селе и не понимали, насколько они привязаны к родному гнезду. Только когда грозные пороховые тучи застлали землю, в сердце встали ясные видения домов, деревьев, реки, неба. В грозную первую зиму войны ленинградцы поняли, как они любят Ленинград. Когда по Крещатику прошли гитлеровские полчища, киевляне узнали всю силу своей привязанности к родному городу. Этот местный патриотизм оживил большой патриотизм, любовь к родному городу укрепила любовь к Родине, к России. Она была сильна и до войны, но это была дремлющая сила. Теперь она стала действенной, на ней покоится наша уверенность в победе…
(Из заметок военных лет И. Эренбурга)
  
Тревога
 
 
 
Долго пахнут порохом слова.
 
А у сосен тоже есть стволы.
 
Пни стоят, как чистые столы,
 
И на них медовая смола.
 
Бабы бьют вальками над прудом —
 
Спящим снится орудийный гром.
 
Как фугаска, ухает подвал,
 
Эхом откликаясь на обвал.
 
К нам война вторгается в постель
 
Звуками, очнувшимися вдруг,
 
Ломотой простреленных костей,
 
Немотою обожженных рук.
 
Долго будут в памяти слова
 
Цвета орудийного ствола.
 
Долго будут сосны над травой
 
Окисью синеть пороховой.
 
И уже ничем не излечим
 
Пропитавший нервы непокой.
 
«Кто идет!» — спросонья мы кричим
 
И наганы шарим под щекой.
 
 
 1947 
  
«…Удивительный у нас народ!..» (А. Вишневский)
 
…Удивительный у нас народ! Некоторые разговоры прямо поражают: «Ну что же, окружат — пойдем в партизаны». В этих «партизанских» настроениях кадровых командиров мне видится какая-то слабость. Но вместе с тем есть в них, бесспорно, свидетельство силы. Никто даже в самом тяжелом положении не помышляет о сдаче в плен, не боится невзгод, а самое главное, никто не сомневается, что в конце концов мы одержим победу…
(Из фронтовых дневников 41-го года Героя Социалистического Труда А. А. Вишневского)
  
«Слава богу! Слава богу…»
 
 
 
Слава богу! Слава богу,
 
Что я знал беду и тревогу!
 
Слава богу, слава богу —
 
Было круто, а не отлого!
 
Слава богу!
 
Ведь все, что было,
 
Все, что было, — было со мною.
 
И война меня не убила.
 
Не убила пулей шальною.
 
Не по крови и не по гною
 
Я судил о нашей эпохе.
 
Все, что было, — было со мною,
 
А иным доставались крохи!
 
Я судил по людям, по душам
 
И по правде и по замаху.
 
Мы хотели, чтоб было лучше,
 
Потому и не знали страху.
 
Потому пробитое знамя
 
С каждым годом для нас дороже.
 
Хорошо, что случилось с нами,
 
А не с теми, кто помоложе.
 
 
 1961 
  
Старик Державин
 
 
 
Рукоположения в поэты
 
Мы не знали. И старик Державин
 
Нас не заметил, не благословил.
 
В эту пору мы держали
 
Оборону под деревней Лодвой.
 
На земле, холодной и болотной,
 
С пулеметом я лежал своим.
 
 
 
Это не для самооправданья:
 
Мы в тот день ходили на заданье
 
И потом в блиндаж залезли спать.
 
А старик Державин, думая о смерти,
 
Ночь не спал и бормотал: «Вот черти!
 
Некому и лиру передать!»
 
 
 
А ему советовали: «Некому?
 
Лучше б передали лиру некоему
 
Малому способному. А эти,
 
Может, все убиты наповал!»
 
Но старик Державин воровато
 
Руки прятал в рукава халата,
 
Только лиру не передавал.
 
 
 
Он, старик, скучал, пасьянс раскладывал.
 
Что-то молча про себя загадывал.
 
(Всё занятье — по его годам!)
 
По ночам бродил в своей мурмолочке,
 
Замерзал и бормотал: «Нет, сволочи!
 
Пусть пылится лучше. Не отдам!»
 
 
 
Был старик Державин льстец и скаред,
 
И в чинах, но разумом велик.
 
Знал, что лиры запросто не дарят.
 
Вот какой Державин был старик!
 
 
 1962 
  
«…Мы съехались со всех концов страны…» (М. Луконин)
 
…Мы съехались со всех концов страны в Литературный институт имени Горького. Сергей Смирнов из Рыбинска, Яшин из Вологды, Кульчицкий из Харькова, Михаил Львов с Урала, Майоров из Иванова, из Киева Платон Воронько. Потом из другого института перешли Наровчатов, Слуцкий, Самойлов.
Осенью 1939 года я привез в Москву Николая Отраду. Ходил с нами добрый и большой Арон Копштейн. Коридоры гудели от стихов, стихи звучали в пригородных вагонах, когда мы возвращались в общежитие.
Мы бушевали на семинарах Луговского, Сельвинского, Асеева и Кирсанова, сами уже выступали на вечерах и уже затевали принципиальные битвы между собой. Это была пора опытов, исканий, мятущаяся пора нашего студенчества, пора неудержимого писания и любви.
«Война с белофиннами!» — грянуло над нами, и мы побежали в военкомат, добились своего: остриглись — и поехали в шатких теплушках на первую свою войну…
Было очень холодно и очень тяжело, но и тут, при случайных встречах, опершись на лыжные палки, мы читали друг другу стихи. Нас разбили по разным лыжным эскадронам, и мы виделись редко…