Стихи остаются в строю

  
Парень двадцати двух лет
 
 
 
Там, в туманах, в тишине, в кустах,
 
На краю земли, в таких местах,
 
Где кругом огня родного нет, —
 
Там стоит он, двадцати двух лет.
 
Ночь идет — он не смыкает глаз,
 
День идет — он думает о вас,
 
Думает и ночи он и дни,
 
Будто в мире только вы одни.
 
Все дожди в Волынской стороне
 
Побывали на его спине.
 
И пески от треснувшей земли
 
Ветры прямо на него вели, —
 
Но стоит он, смуглый и прямой.
 
 
 
Если выпадет стране родной
 
Час тревоги,
 
Вспомните:
 
Никогда, нигде
 
Никакой беде
 
К вам, товарищи, проходу нет,
 
Там, где парень двадцати двух лет.
 
 
  
Сергей Спирт
   
Абхазия
 
 
 
Если ты не видал рассвета,
 
Отраженного горной рекой
 
У извилистого парапета,
 
Перевитого синевой;
 
Если около звонкой Бзыби
 
Ты опять посмотрел с высоты,
 
Как блестят чешуею рыбьей
 
Разноцветные брызги воды;
 
 
 
Если вновь, проходя по ущелью,
 
Ты забыл оглянуться назад
 
И не видел скользкой форели,
 
Проплывающей водопад,
 
То тогда, чтоб не даром лазить,
 
Прикрывая рукою глаза,
 
По петляющим тропам Абхазии,
 
Улетающим в небеса, —
 
 
 
Не забудь на поляне открытой,
 
У замшелой и древней стены
 
Покоряющей пляски джигита
 
В однозвучной оправе зурны.
 
И над берегом дымной Мшовны
 
На досуге припомни потом
 
Эти горы с надвинутым словно
 
До бровей снеговым башлыком;
 
Где какой-то особенный воздух,
 
Сквозь который навесом густым
 
Виноградными гроздьями звезды
 
Созревают над пляжем ночным;
 
Где преданьями жив каждый камень,
 
Только тронь — и начнется рассказ.
 
И над морем закатное пламя
 
Провожает рыбачий баркас.
 
 
  
Вадим Стрельченко
   
Человек
 
 
 
Мне этот человек знаком? Знаком.
 
А как же! Часто сходимся вдвоем
 
У радиотрубы, в дверях трамвая.
 
Он часто молод, а порою сед.
 
Порой в пальто, порой в шинель одет.
 
Он все опешит, меня не замечая.
 
 
 
Мы утром у киоска ждем газет:
 
— Ну, как в Мадриде?
 
Жертв сегодня нет?
 
А что китайцы — подошли к Шанхаю?
 
А как
 
В Полтаве ясли для детей? —
 
(О, этот семьянин и грамотей
 
На всю планету смотрит… Я-то знаю!)
 
 
 
Куда ни повернешься — всюду он!
 
Его в Туркмению везет вагон,
 
Его несет на Север в самолете.
 
 
 
Пусть снизу океан ломает лед…
 
Он соль достанет, примус разведет,—
 
Как дома, приготовится, к работе.
 
Он обживется всюду и всегда.
 
 
 
Сожженный солнцем камень, глыба льда —
 
Все для него квартира неплохая.
 
Где б ни был он, там вспыхнет свет.
 
Где бы ни был он, там Сталина портрет.
 
И хлеб, и чертежи, и кружка чая.
 
 
 
А как поет он песни! Все о том,
 
Кто водит караваны, любит дом
 
И в облаках плывет. Сидит в Советах.
 
Так на рояле, в хоре, на трубе
 
Он распевает песни о себе
 
И улыбается, как на портретах.
 
 
 
Он толст и тонок, холост и женат,
 
Родился сорок, двадцать лет назад.
 
Родился в Минске, в Харькове, в Тюмени.
 
Вот он идет по улице, гляди:
 
Порою орден на его груди,
 
Порою только веточка сирени.
 
 
 
Он любит толпы людных площадей,
 
Стакан вина и голоса друзей,
 
Такой уж он общительный мужчина…
 
 
 
Над буквами газетного столбца
 
И в зеркале моем —
 
Черты лица
 
Знакомого мне с детства гражданина.
 
 
 1939 
  
Дом в Тортосе
 
 
 
Сотня птиц на каждой сосне,
 
Сотня маленьких крикунов…
 
И на миг захотелось мне
 
Сбросить груз моих башмаков,
 
И когда б не люди кругом,
 
Я бы обнял руками ствол, —
 
Будто в детстве, ползком-ползком
 
До вершины сосны дошел.
 
Я качался бы налегке,
 
Я вбирал бы солнечный свет…
 
 
 
Если б я не держал в руке
 
Исполинских листьев-газет:
 
Вот на снимке испанский дом,
 
Над которым шел бомбовоз..
 
Дом с проваленным потолком,
 
Дом — для ветра, жилище гроз.
 
Всё — на улице: стол, и стул,
 
И кровать, подружка любви,
 
И тележка… Но старый мул
 
Не везет, а лежит в крови.
 
… … … … … … … … … … …
 
… … … … … … … … … … …
 
Дом в Тортосе. Жилище гроз.
 
Дом для ветра… А кто в нем рос,
 
Стал мужчиной, женился там?
 
Граждане!
 
За этой стеной
 
Пели женщины по утрам,
 
Стекла мыли, мели метлой.
 
Братья!
 
Дым выходил из труб:
 
Это двигали сковороду,
 
Так любовно солили суп,
 
Будто благословляли еду.
 
Я свидетельствую, что тут,
 
Где была этажерка, там,
 
Где стояла кровать, —
 
Ревут —
 
Ветры мокрые по утрам.
 
Разрушитель! Плати за дом
 
Рыжей хитрою головой.
 
Я настаиваю на том,
 
Что жильцы не спят под землей,
 
Что зажжется лампа в окне.
 
 
 
…Я стою с газетным листом,
 
И припоминается мне Дом в Одессе,
 
Дом в голубом.
 
 
 
(Голубой воды — не стакан!
 
Море плещется широко.
 
К шелковице прильнул платан…
 
Южно-южно, легко-легко.)
 
 
 
В доме комната есть одна.
 
Ни мимоз, ни ландышей в ней.
 
И коврами не убрана.
 
И вином не манит гостей.
 
 
 
Но когда бы звонок дверной
 
Ни нажал я,
 
Всегда в ответ
 
Зашуршат шаги за стеной,
 
Двери скрипнут, зажжется свет,
 
Выйдет, женщина…
 
Мать. Привет!
 
Я горжусь, что сквозь жизнь пронес
 
Сердце цепкое, что хребет
 
Мне не выгнул туберкулез,
 
Что и пальцы мои крепки,
 
Что в ответ на обиду, мать,
 
Я сумею их в кулаки —
 
Как и все — на винтовке сжать.