Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
220. Товарищ капитан
 
 Памяти капитана Д.П. Суменкова 
 
 
Внезапна скорбь, и сердцем я не верю,
 
Что опустел бревенчатый блиндаж,
 
Что вас уже не встретишь перед дверью,
 
Не улыбнешься. Чести не отдашь…
 
Легко ль беде поверить, злой и скорой?
 
Ужели оборвал ваш путь снаряд?
 
Еще постель примята, на которой
 
Вы отдыхали час тому назад…
 
Когда бойцов на битву поднимали,
 
Сквозь дым вели вперед, на вражий стан,
 
Бойцам казалось — выкован из стали
 
Неуязвимый храбрый капитан.
 
Лишь тот надолго памяти достоин,
 
Кто прожил век, лишений не страшась,
 
Кто шел вперед, как труженик и воин,
 
И грудью встретил свой последний час.
 
Он был таким — спокоен и неистов,
 
В беседе — друг, в сраженьях — ветеран.
 
Он жил и умер стойким коммунистом,
 
Мой командир, товарищ капитан.
 
 
1943   {220} 
 
  
221. Наступление
 
 
 
Это было у села Износки, —
 
Враг терял орудья и повозки,
 
Эшелон пылал на полустанке,
 
Стыли перевернутые танки.
 
 
 
В окруженье грохота и дыма,
 
Как сама судьба, неотвратимо
 
Боевые двигались порядки.
 
И поля трясло как в лихорадке.
 
Горькой гарью веяли пожары.
 
Пушка щедро сыпала удары,
 
Скрежетала, словно в исступленье,
 
Все заслоны вражеские руша
 
(Мы ее, царицу наступленья,
 
Звали по-семейному: «Катюша»).
 
 
 
Под огнем, в метель, на холодине
 
Заметались немцы по равнине,
 
Побросали теплые берлоги.
 
Лишь в Заречье, справа у дороги,
 
Напрягая тающие силы,
 
Огрызались правнуки Атиллы.
 
Броневые чудища рычали,
 
Венгры лошадей переседлали,
 
«Сдайся, рус!» — фельдфебели орали.
 
С голоду свирепые солдаты
 
На весу держали автоматы.
 
Не желали пятиться по-рачьи
 
И беды не ждали.
 
 
 
Вдруг навстречу
 
Эскадроны хлынули казачьи,
 
Завязали яростную сечу,
 
С лету смяли всадников и пеших,
 
Лезущих в непрошеные гости.
 
Бронебойщик, в битвах преуспевший,
 
Перебил ползучих танков кости,
 
И казалось — воздух закипевший
 
Плавил сталь, ревущую от злости.
 
Ты не жди, немецкая волчица,
 
Своего возлюбленного фрица.
 
За Днестром простым осколком стали
 
Мы убийцу перевоспитали.
 
 
Апрель 1944   {221} 
 
  
222. Начало
 
 
 
Лес раскололся тяжело,
 
Седой и хмурый.
 
Под каждым деревом жерло
 
Дышало бурей…
 
 
 
Стволам и людям горячо,
 
Но мы в азарте.
 
Кричим наводчикам:
 
«Еще, еще ударьте!..»
 
Дрожит оглохшая земля.
 
Какая сила
 
Ручьи, и рощи, и поля
 
Перемесила!
 
 
 
И вот к победе прямиком
 
За ротой рота
 
То по-пластунски, то бегом
 
Пошла пехота.
 
 
13 сентября 1944   {222} 
 
  
223. «Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли…»
 
 
 
Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли
 
И, отступая, видели во сне
 
Хмельницкого на вздыбленном коне —
 
Он звал к победе, встав из древней были.
 
И вот сбылось неслыханное счастье.
 
Встречай нас, Киев! Шляхом боевым
 
К Днепру пришли разгневанные части,
 
Чтоб окреститься именем твоим.
 
 
1944   {223} 
 
  
224. Павловская, 10
 
 
 
Не в силах радость вымерить и взвесить,
 
Как будто город вызволен уже,
 
Я в адрес: «Киев, Павловская, десять» —
 
Строчу посланье в тесном блиндаже.
 
Письмо увидит ночи штормовые,
 
Когда к Подолу катятся грома,
 
Когда еще отряды штурмовые
 
Прочесывают скверы и дома…
 
По мостовым, шуршащим листопадом,
 
Придет освобожденье. Скоро. Верь…
 
Впервые за два года не прикладом,
 
Без окрика, негромко стукнут в дверь.
 
Мой хворый дед поднимется с кровати.
 
Войдет веселый первый почтальон.
 
От рядового с берега Ловати
 
Привет вручит заждавшемуся он.
 
Старик откроет окна. В шумном мире
 
Осенний день, похожий на весну.
 
И солнце поселится в той квартире,
 
Где я родился в прошлую войну.
 
 
1944   {224} 
 
  
225. Погиб товарищ
 
 
 
Во вражьем стане цели он разведал,
 
Мечтал о встрече с милой над письмом,
 
Читал статью про скорую победу,
 
И вдруг — разрыв, и он упал ничком.
 
Мы с друга окровавленного сняли
 
Осколком просверлённый партбилет,
 
Бумажник, серебристые медали.
 
А лейтенанту было двадцать лет…
 
Берёт перо, согбен и озабочен,
 
Бумажный демон, писарь полковой.
 
О самом страшном пишет покороче
 
Привычною, недрогнувшей рукой.
 
Беду в письмо, выплескивая разом,
 
Он говорит: «Ведь надо понимать,
 
Что никакой прочувствованной фразой
 
Нельзя утешить плачущую мать».
 
Она в слезах утопит своё горе,
 
Покуда мы, крещённые огнём,
 
Врага утопим в пенящемся море,
 
На виселицу Гитлера сведём.
 
И женщина инстинктом материнским
 
Отыщет сына дальние следы
 
В Курляндии, под елью исполинской,
 
На скате безымянной высоты
 
Седая мать увидит изумлённо
 
На зелени могилы дорогой
 
Венок лугов, как яркая корона.
 
Возложенный неведомой рукой.
 
Блеснут в глазах цветы, ещё живые,
 
От латышей — сынку? сибиряку?
 
И гордость вспыхнет в сердце и впервые
 
Перехлестнёт горячую тоску.
 
 
1944   {225}