Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Причем мощный социальный пафос, форсированные по преимуществу интонации сочетались в их творчестве с чистотой, целомудренностью интимной лирики. Стихи о любви Всеволода Багрицкого, Василия Кубанева, некоторых поэтов из республик романтически бесплотны. Героини — девушка, подруга, любимая — ожидают, хранят верность, должны помнить о лирическом герое в случае его героической гибели. Сложные коллизии любовной темы в классической русской лирике оптимистически «высветляются» в духе комсомольской поэзии двадцатых годов.
 
 
Уходило солнце. От простора
 
У меня кружилась голова.
 
Это ты — та девушка, которой
 
Я дарю любимые слова.
 
 
 
Облака летели — не достанешь,
 
Вот они на север отошли…
 
А кругом, куда пойдешь иль взглянешь,
 
Только степь да синий дым вдали.
 
 
(В. Багрицкий. «Уходило солнце. От простора…», 1939)
 
 
Пускай во тьме бушует вьюга
 
И снег летит на паруса, —
 
Не плачь, не плачь, моя подруга,
 
Не слушай ветра голоса.
 
…И пусть взмывают чайки, плача,
 
К метельно-снежной вышине, —
 
Не изменяет мне удача.
 
Пока ты помнишь обо мне.
 
 
(А. Лебедев. «Песня», 1940)
На этом фоне резко выделяются Николай Майоров и Елена Ширман. Они возвращают теме уже подзабытый драматизм, сложную, порой иррациональную диалектику чувства, открытую страстность.
В «Отелло», «Что значит любить», «Ревности» Майоров мерит свою любовь масштабом шекспировского мавра («Ей не понять Шекспира и меня!»):
 
 
Я был ее. Она еще всё помнит:
 
И скрип дверей, и поворот ключа,
 
Как на руках носил ее вдоль комнат,
 
Стихи про что-то злое бормоча.
 
Как ни хитри,
 
Она еще не смела
 
Забыть тот шепот,
 
Неземную блажь,
 
И как бы зло она ни поглядела,
 
Ты за нее не раз еще отдашь
 
И сон, и музыку,
 
И книги с полок,
 
И даже верность будущей жены.
 
Она твоя, пока еще ты молод
 
И нет в твоем уюте тишины.
 
 
(«Я был ее. Она еще всё помнит…», 1940)
На одном из обсуждений своих стихов в марте сорокового года Майоров, отводя упреки в натуралистичности и цинизме, говорил: «Какой же это цинизм? Я так любил. Есть озлобленность — да, есть: я груб и люблю злые стихи Я чувствую так, как чувствует здоровый человек, со всеми его инстинктами»  [18].
Не менее напряженный, психологически насыщенный и обнаженный роман в стихах, но от лица героини, создает Елена Ширман — в «Первой ночи» («Эта страсть, рассекающая, как меч»), «Ненайденному адресату», «Приезд», «Я живу», «Последних стихах».
 
 
… Твоё тело должно быть подобно музыке,
 
Которую не успел написать Бетховен,
 
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
 
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
 
(Эти стихи последние и мне ничего больше не совестно.)
 
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
 
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
 
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
 
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
 
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
 
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
 
И снег бы дымился под моими подошвами,
 
И мне навстречу летели бы ласточки,
 
Но граница закрыта, как твоё сердце,
 
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
 
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
 
Меня попросят вернуться обратно.
 
А если буду, как прежде, идти напролом,
 
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
 
И я не услышу выстрела —
 
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
 
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
 
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
 
Но конца поцелуя я уже не почувствую.
 
 
(«Последние стихи», 1941)
Обращение к «вечным», «экзистенциальным» темам, впрочем бывало небезболезненным, вызывая упреки в дезертирстве (критические схватки писательского съезда продолжились в стихотворной форме). Любопытен спор между двумя ленинградскими поэтами в 1936 году Михаил Троицкий в духе старой анакреонтики воспел корень калгана, на котором настаивают вино, дружескую пирушку, простые житейские радости:
 
 
И вьется стебель невысокий,
 
Чуть перехваченный листом,
 
Уходит вглубь. И что за соки
 
Таятся в корешке простом!
 
 
 
И мы его простым приемлем,
 
Как говорили в старину,
 
И приобщаем нашу землю
 
Простому нашему вину.
 
 
 
Пускай он дух лесной и жадный
 
В душе, как птицу, поселит,
 
Похмельем легким и отрадным
 
Сердца людей развеселит.
 
 
(«Калган», 1936)
Вскоре Иван Федоров на том же поэтическом семинаре читает свое послание, в котором певцу плотских утех была дана гневная отповедь:
 
 
Прославленный калганный пьешь настой, —
 
До капли пей, не оставляй в посуде,
 
О женщине, доступной и простой.
 
Грусти, печален — кто тебя осудит?
 
Но умолчи, назвавшийся поэтом,
 
Про грусть свою. Кому она нужна?
 
Есть нищета, есть горе в мире этом,
 
Есть в мире этом голод, есть война.
 
 
(«Певцу калгана», 1936)
В этом споре возникает вечная, больная тема о взаимоотношениях искусства и жизни, с предельной остротой обозначенная в свое время в статье Достоевского «Г-бов и вопрос об искусстве»: жители погибшего от землетрясения города, наверное, казнили бы всенародно поэта, который решился опубликовать в это время стихи вроде «Шопот, робкое дыханье, трели соловья», но через тридцать или пятьдесят лет они поставили бы ему памятник «за его удивительные стихи и за “пурпур ленты” в частности».