Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Часть 40 из 149 Информация о книге
  108. Вступление к поэме «Щорс»
   Я открываю окна в полночь.
 И, полнясь древней синевой
 И четкостью граненой полнясь,
 Ночь проплывает предо мной.
 Она плывет к своим причалам,
 Тиха, как спрятанный заряд,
 Туда, где флаги раскачала
 Неповторимая заря.
 Я слушаю далекий грохот,
 Подпочвенный, неясный гуд,
 Там поднимается эпоха,
 И я патроны берегу.
 Я крепко берегу их к бою.
 Так дай мне мужество в боях.
 Ведь если бой, то я с тобою,
 Эпоха громкая моя.
 Я дни, отплавленные в строки,
 Твоим началам отдаю,
 Когда ты шла, ломая сроки,
 С винтовкою на белый юг.
 Я снова отдаю их прозе,
 Как потрясающие те —
 В несокрушающих морозах
 И в сокрушающей мечте.
 Как те, что по дороге ржавой,
 В крови, во вшах, в тоске утрат,
 Вели к оскаленной Варшаве
 Полки, одетые в ветра.
 Прости ж мне фрондерства замашку,
 И всё, что спутал я, прости!
 Ведь всё равно дороги наши
 Пустым словам не развести.
 Так пусть же в горечь и в награду
 Потомки скажут про меня:
 «Он жил. Он думал. Часто падал.
 Но веку он не изменял».
 
 23 октября 1937   ^{108} 
 
  109. Бригантина (Песня)
   Надоело говорить и спорить,
 И любить усталые глаза…
 В флибустьерском дальнем море
 Бригантина подымает паруса…
 
  Капитан, обветренный, как скалы,
 Вышел в море, не дождавшись нас.
 На прощанье подымай бокалы
 Золотого терпкого вина.
 
  Пьем за яростных, за непохожих,
 За презревших грошевой уют.
 Вьется по ветру веселый Роджер,
 Люди Флинта песенку поют.
 
  Так прощаемся мы с серебристою,
 Самою заветною мечтой,
 Флибустьеры и авантюристы
 По крови, упругой и густой.
 
  И в беде, и в радости, и в горе
 Только чуточку прищурь глаза —
 В флибустьерском, в дальнем море
 Бригантина подымает паруса.
 
  Вьется по ветру веселый Роджер,
 Люди Флинта песенку поют,
 И, звеня бокалами, мы тоже
 Запеваем песенку свою.
 
  Надоело говорить и спорить,
 И любить усталые глаза…
 В флибустьерском дальнем море
 Бригантина подымает паруса…
 
 1937   ^{109} 
 
  110. «Тебе опять совсем не надо…»
   Тебе опять совсем не надо
 Ни слов, ни дружбы. Ты одна.
 Шесть сотен верст до Ленинграда
 Заснежены, как тишина.
 А я пишу стихи, которым
 Увидеть свет не суждено.
 И бьют косым крылом просторы
 В мое обычное окно.
 И, чуть прищурившись, я слышу,
 Как каплет с крыш. Я слышу, как,
 Шурша, как шелк, спешат по крышам
 Старинной выковки века,
 Как на распахнутом рассвете
 Ты слезы вытерла с лица.
 Так мир устроен — дым и ветер,
 Размах и ясность до конца.
 
 1937   ^{110} 
 
  111. Звезда
   Светлая моя звезда.
 Боль моя старинная.
 Гарь приносят поезда
 Дальнюю, полынную.
 От чужих твоих степей,
 Где теперь начало
 Всех начал моих и дней
 И тоски причалы.
 Сколько писем нес сентябрь,
 Сколько ярких писем…
 Ладно — раньше, но хотя б
 Сейчас поторопиться.
 В поле темень, в поле жуть —
 Осень над Россией.
 Поднимаюсь. Подхожу
 К окнам темно-синим.
 Темень. Глухо. Темень. Тишь.
 Старая тревога.
 Научи меня нести
 Мужество в дороге.
 Научи меня всегда
 Цель видать сквозь дали.
 Утоли, моя звезда,
 Все мои печали.
 Темень. Глухо. Поезда
 Гарь несут полынную.
 Родина моя. Звезда.
 Боль моя старинная.
 
 1937   ^{111} 
 
  112. Последнее
   Не надо. Уходи. Не больно.
 А сердце… Сердце — ерунда.
 И не такой. Простой и вольной,
 Большой запомню навсегда.
 И не тебя, совсем не эту
 Любил. И верил и сказал
 Совсем не этой. Где на свете
 Та, для которой я писал?
 И пусть другой на «Гере» якорь
 Подняв, опустит в глубину.
 Во сне приснишься — буду плакать,
 Проснусь — опомнюсь, улыбнусь.
 А если вновь потянет дымом
 И трубы грозы пропоют,
 Прочту стихи. Прощусь с любимой.
 Пойду в Испанию мою.
 И если пулей годы срежет,
 Мне будет умирать смелей
 За хлеб, за счастье и за нежность,
 За нежность девушки моей.
 
 1937   ^{112}
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница