Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
72. ШАВЛЕГО
 
 
Шавлего был одним из бойцов отряда Арсена.
 
Народное предание
 
 
 
Холодный ветер в скалы бьет с разбегу,
 
И скалы стонут у него в плену…
 
Куда ты в эту ночь идешь, Шавлего,
 
Оставив в сакле мать совсем одну?
 
Куда спешишь от теплого ночлега?
 
От очага зачем уходишь прочь?
 
Ведь чоха черная твоя, Шавлего,
 
Светлей, чем эта бешеная ночь.
 
За крайней саклей — сразу царство мрака;
 
Твой путь, Шавлего,
 
                                    и далек и крут.
 
«Ва-ва, — скулит голодная собака,—
 
Луну сегодня ночью украдут».
 
И стынет ночь, потерянная богом,
 
Метелью с неба звезды сметены,
 
И смельчаку в пути его далеком
 
Не видно ни дороги, ни луны.
 
За ворот рвется бесноватый ветер —
 
Согреться хочет на его груди.
 
О, холодно!
 
Как холодно на свете,
 
И только мрак и вихри впереди…
 
 
 
Не ходи, бичо Шавлего, не ходи,
 
Может быть, всего до смерти два шага,
 
Лучше мать свою седую пощади,
 
Со старухой посиди у очага.
 
Сердце матери ты зря не беспокой:
 
Злые вьюги на пути тебе грозят,
 
И над узкою неверною тропой
 
Скалы ржавые тяжелые висят.
 
Потеряешься, заблудишься в глуши,
 
И никто тебя не сыщет между гор.
 
Не спеши, бичо Шавлего, не спеши,
 
В эту ночь назад вернуться не позор!
 
 
 
Но путника ведет тропинка волчья —
 
Петляет так, хоть дьявола зови,
 
Красивая чоха порвалась в клочья,
 
Кричи, зови,
 
                      но кто придет на помощь?
 
Плывет, как вечность,
 
                                 время до утра,
 
В лицо швыряет горсти снега полночь —
 
Февраль, февраль,
 
                                     бездомные ветра!
 
И там, где слабых остановит робость,
 
Где солнце зажигает новый день,
 
С короткого разбега через пропасть
 
Метнулась человеческая тень.
 
 
 
…Стихает ветер.
 
                               Вьюга замирает.
 
Вершины гор всё четче и белей.
 
А под скалою парень умирает,
 
И шорох губ всё глуше и слабей:
 
«Ах, ветер, ветер,
 
                              я ослаб от боли,
 
Мне не прожить сегодняшнего дня,
 
Ты отыщи отряд в мухранском поле,
 
Скажи Арсену, чтоб не ждал меня.
 
Скажи, что не упало слез ни капли
 
В селенье, где родился я и рос,
 
И мать по сыну не рыдает в сакле,
 
И девушка не распустила кос.
 
Скажи, что мне уже не нужен лекарь,
 
Что не сдержал я слова своего,
 
Что умер между скал бичо Шавлего
 
И лишь орлы оплакали его».
 
 
1938
 
  
73. АОН
 
 
Аон! Ты — часть угрюмого бога, защитник горы и долины. Этот колокол пожертвовал тебе я: Иоанне Бекаури. Помоги, Аон!
 
Надпись на колоколе, который называют «Отцом колоколов»
 
1
 
 
Юнец хевсур вошел вооруженный,
 
Ружьем ударил в колокол…
 
                                        И вот —
 
Старик монах, кощунством пораженный,
 
Помчался к теми
 
                            поднимать народ.
 
— Что так бежал?
 
— Что в беседах случилось?
 
Спросили поселяне у него.
 
— Ну что же ты молчишь,
 
Скажи на милость?
 
Допрашивали весело его.
 
— Алуды сын, безбожник и мятежник,
 
Ударил в древний колокол ружьем.
 
Где наш закон? Пускай страшится грешник —
 
Он осквернил высокий божий дом!..
 
Замолк монах
 
И ждал, что скажут люди,
 
Услышав про ужасный этот грех.
 
Но видно, все они погрязли в блуде:
 
Вокруг седого раздавался смех…
 
Тогда старик, безумцев проклиная,
 
Побрел к себе, к своим колоколам.
 
А в горы тишина пришла ночная,
 
Ночная тьма с туманом пополам.
 
 
2
 
 
Друг к другу
 
Жмутся сосны вековые
 
И в темноту испуганно глядят.
 
На дне ущелья глыбы голубые,
 
По-человечьи скорчившись, сидят.
 
Сбегает вниз крученая тропинка,
 
Во тьму, в туман, в неведомый провал.
 
А там река — извечно, без заминки —
 
До блеска полирует щеки скал.
 
…Века, века!
 
                     Их прокатилось много,
 
Их облики пропали в вышине…
 
Седой старик ведет беседу с богом
 
В молельне, в тишине,
 
                                      наедине…
 
Блеснет кометы искристая лента,
 
Рассыплется над самой головой.
 
И вдруг луна, испуганная чем-то,
 
Исчезнет с неба, скрывшись за горой.
 
Тогда в тумане мчатся чьи-то кони
 
И никнут стебли вымокшей травы,
 
Тогда в молельне на горе Аони
 
Раздастся крик разбуженной совы.
 
 
3
 
 
В старинной нише не бывает ветер:
 
Очаг,
 
            котел для пива
 
                                     да рога.
 
И колокол висит над всем над этим,
 
Как висельник, чья жизнь недорога.
 
Старик придет, худой, неутомимый,
 
Сухую землю долго мнет в руках…
 
И если кто пройдет случайно мимо,
 
Услышит бормотанье старика:
 
«Кто разрушает то,
 
                              что так привычно,
 
Что было мне основою всего?
 
Куда, Аон, твое ушло величье?
 
Зачем не видно света твоего?
 
Уж я старик… И мне невыносимо
 
Считать несправедливости твои.
 
Ты был силен,
 
                        но где былая сила?
 
Любил тебя — но больше нет любви.
 
Не ты,
 
             так кто же вызволит из мрака
 
Твоих детей, что босы и наги?..
 
Да, люди мы,
 
                      но даже и собака,
 
На небо глядя, воет:
 
                                    помоги!»
 
И, словно перед богом в оправданье,
 
Веревки в руку собирает он;
 
И вот плывет глухое, как рыданье,
 
Тяжелое:
 
«Аон!
 
         Аон!
 
                 Аон!»