Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне
Часть 144 из 152 Информация о книге
581. «Вот июль Уссурийского края…»
Вот июль Уссурийского краяПостучался в палатку дождем,Дышит почва, густая, сырая,Та земля, на которой живем.В каждой пади волнуется влага,И у сопок скопилась вода,И деревьям даровано благо,Чтоб не сохли они никогда.И не сохнут, они вырастаютВ свете утренней, чистой красы.На рассвете над ними блистаютОхлажденные капли росы.Мы живем в полотняных палаткахНа озерном крутом берегу,В травянистых умытых распадках,Оттеснивших на север тайгу,Где запрятался в дальней лощинеХлопотливой речонки исток,Где стоят боевые машины,Неустанно смотря на восток.Мы стоим нерушимым оплотом,Мы на каждой границе живем.Каждый куст может стать пулеметом,Огнедышащим грозным гнездом.Эти влажные наши просторы,Созреваньем обильный июльЗащитим боевым разговором,Неожиданным посвистом пуль.Если я упаду, умирая,Будь во взгляде последнем моем,Молодая, живая, сырая,Та земля, на которой живем.582. ПИСЬМО ТЕБЕ, КОПИЯ НАРКОМУ СВЯЗИ
Я сегодня обозленНа тебя, на мир, на почту,И на холод, и на то, чтоЯ в тебя еще влюблен,На московский телефон:Почему здесь нету трубки,Чтоб услышать голос хрупкий,Прерывается ли он,Так ли вырвется «Арон»,И — чего забыть не в силах —Весь каскад нелепых, милыхУменьшительных имен?Для чего пишу всё это,Если нету вот — нема! —Ни ответа, ни привета,Ни посылки, ни письма?Я стою здесь безутешен,Сохраняя мрачный вид,Весь гранатами обвешан,Портупеями обвит.Я нахмурил брови грозно,Но дрожу как мелкий лист.Это выглядит курьезно:Пулеметчик — пессимист.Вот начну писать сначалаВ гневе, горе и тоске,Чтобы ты не понимала,Вдруг — на финском языке.Если я вернусь влюбленным(А тебя не разлюбить),Поступлю я почтальоном,Чтоб поближе к письмам быть.Я вгляжусь благоговейноВ почерки различных рук:Нет ли писем А. КопштейнуОт гражданки А. Савчук?Впрочем, это просто враки,Это я пишу смеясь.Пусть без нового воякиОстается Наркомсвязь,Пусть мне сердце он не губитТретий месяц уж подряд,Пусть меня скорей полюбитМилый сердцу наркомат.583. ПОЭТЫ
Я не любил до армии гармони,Ее пивной простуженный регистр,Как будто давят грубые ладониМахорочные блестки желтых искр.Теперь мы перемалываем душу,Мечтаем о театре и кино,Поем в строю вполголоса «Катюшу»(На фронте громко петь воспрещено).Да, каждый стал расчетливым и горьким:Встречаемся мы редко, второпях,И спорим о портянках и махорке,Как прежде о лирических стихах.Но дружбы, может быть, другой не надо,Чем эта, возникавшая в пургу,Когда усталый Николай ОтрадаЧитал мне Пастернака на бегу.Дорога шла в навалах диабаза,И в маскхалатах мы сливались с ней,И путано-восторженные фразыВосторженней звучали и ясней!Дорога шла почти как поединок,И в схватке белых сумерек и тьмыМы проходили тысячи тропинок,Но мирозданья не топтали мы.Что ранее мы видели в природе?Степное счастье оренбургских нив,Днепровское похмелье плодородьяИ волжский нелукавящий разлив.Ни ливнем, ни метелью, ни пожаром(Такой ее мы увидали тут) —Она была для нас Тверским бульваром,Зеленою дорогой в институт.Но в январе сорокового годаПошли мы, добровольцы, на войну,В суровую финляндскую природу,В чужую, незнакомую страну.Нет, и сейчас я не люблю гармониВизгливую, надорванную грусть.Я тем горжусь, что в лыжном эскадронеЯ Пушкина читаю наизусть,Что я изведал напряженье страсти,И если я, быть может, до сих порЛюбил стихи, как дети любят сласти, —Люблю их, как водитель свой мотор.Он барахлит, с ним не находишь сладу,Измучаешься, выбьешься из сил,Он три часа не слушается кряду —И вдруг забормотал, заговорил,И ровное его сердцебиенье,Уверенный, неторопливый шум,Напомнит мне мое стихотворенье,Которое еще я напишу.И если я домой вернуся целым,Когда переживу двадцатый бой,Я хорошенько высплюсь первым делом,Потом опять пойду на фронт любой.Я стану злым, расчетливым и зорким,Как на посту (по-штатски — «на часах»),И, как о хлебе, соли и махорке,Мы снова будем спорить о стихах.Бьют батареи. Вспыхнули зарницы.А над землянкой медленный дымок.«И вечный бой. Покой нам только снится…»Так Блок сказал. Так я сказать бы мог.