Имена на поверке

  
Творчество
 
 
 
Есть жажда творчества,
 
уменье созидать,
 
на камень камень класть,
 
вести леса строений.
 
Не спать ночей, по суткам голодать,
 
вставать до звезд и падать на колени.
 
Остаться нищим и глухим навек,
 
идти с собой, с своей эпохой вровень,
 
и воду пить из тех целебных рек,
 
к которым прикоснулся сам Бетховен.
 
Брать в руки гипс, склоняться на подрамник,
 
весь мир вместить в дыхание одно,
 
одним мазком весь этот лес и камни
 
живыми положить на полотно.
 
Не дописав,
 
оставить кисти сыну,
 
так передать цвета своей земли,
 
чтоб век спустя все так же мяли глину
 
и лучшего придумать не смогли.
 
А жизнь научит правде и терпенью,
 
принудит жить, и, прежде чем стареть,
 
она заставит выжать все уменье,
 
какое ты обязан был иметь.
 
 
  
Отелло
 
 
 
Пусть люди думают, что я трамвая жду,
 
в конце концов кому какое дело,
 
что девушка сидит в шестом ряду
 
и равнодушно слушает «Отелло»?
 
 
 
От желтой рампы люди сатанеют.
 
Кто может девушке напомнить там,
 
что целый год ищу ее, за нею,
 
как этот мавр, гоняясь по пятам?
 
 
 
Когда актеры позабыли роли
 
и нет игры, осталась лишь душа,
 
партер затих, закрыл глаза от боли
 
и оставался дальше не дыша.
 
 
 
Как передать то содроганье зала,
 
когда не вскрикнуть было бы нельзя?
 
Одна она с достоинством зевала,
 
глазами вверх на занавес скользя.
 
 
 
Ей не понять Шекспира и меня!
 
Вот крылья смерть над сценой распростерла,
 
и, Кассио с дороги устраня,
 
кровавый мавр берет жену за горло.
 
 
 
Сейчас в железо закуют его,
 
простится он со славой генерала,
 
а девушка глядела на него
 
и ничего в игре не понимала.
 
 
 
Когда ж конец трагедии? Я снова
 
к дверям театра ждать ее иду
 
и там стою до полчаса второго,
 
а люди думают, что я трамвая жду.
 
 
  
Что значит любить
 
 
 
Идти сквозь вьюгу напролом.
 
Ползти ползком. Бежать вслепую.
 
Идти и падать. Бить челом
 
и все ж любить ее — такую!
 
Забыть про дом и сон,
 
про то, что
 
твоим обидам нет числа,
 
что мимо утренняя почта
 
чужое счастье пронесла.
 
Забыть последние потери,
 
вокзальный свет,
 
ее «прости»
 
и кое-как до старой двери,
 
почти не помня, добрести.
 
Войти, как новых драм зачатье.
 
Нащупать стены, холод плит…
 
Швырнуть пальто на выключатель,
 
забыв, где вешалка висит.
 
И свет включить. И сдвинуть полог
 
крамольной тьмы. Потом опять
 
достать конверты с дальних полок,
 
по строчкам письма разбирать.
 
Искать слова, сверяя числа.
 
Но помнить снов. Хотя б крича,
 
любой ценой дойти до смысла,
 
понять и сызнова начать.
 
Не спать ночей, гнать тишину из комнат,
 
сдвигать столы, последний взять редут,
 
и женщин тех, которые не помнят,
 
обратно звать и знать, что не придут.
 
Не спать ночей, недосчитаться писем,
 
не чтить посулов, доводов, похвал
 
и видеть те неснившиеся выси,
 
которых прежде глаз не досягал, —
 
найти вещей извечные основы.
 
Вдруг вспомнить жизнь.
 
В лицо узнать ее.
 
Прийти к тебе и, не сказав ни слова,
 
уйти, забыть и возвратиться снова,
 
моя любовь, могущество мое.
 
 
 1939 г. 
  
«Когда умру, ты отошли…»
 
 
 
Когда умру, ты отошли
 
письмо моей последней тетке,
 
зипун нестираный, обмотки
 
и горсть той северной земли,
 
в которой я усну навеки,
 
метаясь, жертвуя, любя, —
 
все то, что в каждом человеке
 
напоминало мне тебя.
 
Ну, а пока мы не в уроне
 
и оба молоды пока,
 
ты протяни мне на ладони
 
горсть самосада-табака.
 
 
 1937 г. 
  
«Тогда была весна. И рядом…»
 
 
 
Тогда была весна. И рядом
 
с помойной ямой на дворе,
 
в простом строю, равняясь на дом,
 
мальчишки строились в каре
 
и бились честно. Полагалось
 
бить в спину, грудь, еще — в бока.
 
Но на лицо не подымалась
 
сухая детская рука…
 
 
 
А за рекою было поле —
 
там, сбившись в кучу у траншей,
 
солдаты били и кололи
 
таких же, как они, людей.
 
И мы росли, не понимая,
 
зачем туда сошлись полки:
 
неужли взрослые играют,
 
как мы, сходясь на кулаки?
 
Война прошла. Но нам осталась
 
простая истина в удел,
 
что у детей имелась жалость,
 
которой взрослый не имел.
 
А ныне вновь война и порох
 
вошли в большие города,
 
и стала нужной кровь,
 
которой мы так боялись в те года.
 
 
  
«Я с поезда. Непроспанный, глухой…»
 
 
 
Я с поезда. Непроспанный, глухой.
 
В кашне, затянутом за пояс.
 
По голове погладь меня рукой,
 
примись ругать. Обратно шли на поезд.
 
Грозись бедой, невыгодой, концом.
 
Где б ни была ты — в поезде, вагоне, —
 
я все равно найду,
 
уткнусь лицом
 
в твои, как небо, светлые
 
ладони.