Имена на поверке
Часть 14 из 31 Информация о книге
Дословная родословная
Как в строгой анкете —скажу не таясь —начинается самоетакое:мое родословное дерево другое —я темнейший грузинскийкнязь.Как в коране —книге дворянских деревьев —предначертанычешуйчатые имена,иветхие ветвии ветки древниеупирались терниямив меня.Я немного скрывал этовсе года,что я актрисою-бабушкой немец.Но я не тогда,а теперь и всегдасчитаю себя лишь по внуку:шарземец.Исчерпатьинвентарь грехов великих,как открытку перед атакой,спешу.Давайте жераскуримэту книгу —я лучше новую напишу!Потому что я верю,и я без вериг:я отшиб по звенуи Ницше,и фронду,и пятьматериков моихсжимаютсякулаком Рот Фронта.И теперь я по праву люблю Россию.Маяковский
(Последняя ночь государства Российского)
Как смертникам, жить им до утренних звезд,и тонет подвал, словно клипер.Из мраморных столиков сдвинут помост,и всех угощает гибель.Вертинский ломался, как арлекин,в ноздри вобрав кокаина,офицеры, припудрясь, брали Б-Е-Р-Л-И-Н,подбирая по буквам вина.Первое пили борщи Бордо,багрового, как революция,в бокалах бокастей, чем женщин бедро,виноградки щипая с блюдца.Потом шли: эль, и ром, и ликер —под маузером всё есть в буфете.Записывал переплативший сеньорцифры полков на манжете.Офицеры знали — что продают.Россию. И нет России.Полки. И в полках на штыках разорвут.Честь. (Вы не смейтесь, Мессия.)Пустые до самого дна глазазнали, что ночи — остаток.И каждую рюмку — об шпоры, как залпв осколки имперских статуй.Петроградскуюночьотряхнувши,пелена дождя ворвалась с ним.Пототрезвил капитанские туши.Вертинский кричал, как лунатик во сне:«Мой дом — это звезды и ветер…О черный, проклятый России снег,я самый последний на свете…»Маяковский шагнул. Он мог быть убит.Но так, как берут бронепоезд,воздвигнулся он на мраморе плит,как памятник и как совесть.Он так этой банде рявкнул: «Молчать!»,что слышно стало:пустгород.И тут, словно эхо в дале-е-еких ночах,его поддержала «Аврора».12 декабря 1939 г.
«Самое страшное в мире…»
Самое страшное в мире —Это быть успокоенным.Славлю Котовского разум,Который за час перед казньюТело свое граненоеЯпонской гимнастикой мучит.Самое страшное в мире —Это быть успокоенным.Славлю мальчишек Идена,Которые в чужом городеПишут поэмы под утро,Запивая водой ломозубой,Закусывая синим дымом.Самое страшное в мире —Это быть успокоенным.Славлю солдат революции,Мечтающих над строфою,Распиливающих деревья,Падающих на пулемет!Октябрь 1939 г.
«Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник…»
Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!Что? Пули в каску безопасней капель?И всадники проносятся со свистомвертящихся пропеллерами сабель.Я раньше думал: «лейтенант»звучит «налейте нам».И, зная топографию,он топает по гравию.Война ж совсем не фейерверк,а просто трудная работа,когда,черна от пота,вверхскользит по пахоте пехота.Марш!И глина в чавкающем топотедо мозга костей промерзших ногнаворачивается на чеботывесом хлеба в месячный паек.На бойцах и пуговицы вродечешуи тяжелых орденов.Не до ордена.Была бы Родинас ежедневными Бородино.Хлебниково — Москва, 26 декабря 1942 г.
Самое такое
(Отрывки из поэмы)
Русь! Ты вся — поцелуй на морозе.
«Я очень сильно люблю Россию…»
Я очень сильнолюблю Россию,но если любовьразделитьна строчки,получатся фразы,получитсясразу:про землю ржаную,про небо про синее,как платье.И глубже,чем вздох между точек…Как платье.Как будто бы девушка это:с длинными глазами речек в осеньпод взбалмошной прическойколосистого цвета,на таком ветру,что слово…назад…приносит…И сноваглазаморозит без шапок.И шапкупонес сумасшедший просторв свист, в згу.Когда степьпод ногаминакре —няетсянáбоки вцепляешься в стебли,а небо —внизу.Под ногами.И немного боишьсяупасть в небо.Вот Россия.Тот нищ,кто в России не был.