Тысячелетие

Все не так страшно. Честное слово. От меня не смердит. Кожа у меня мертвецки бледная, но без язв. Гениталии мои собственные. Самое мягкое определение, какое я могу подобрать для своего лица… ну, скажем, истощенное, — но зеркало от ужаса не треснет. Искусственная нога- следствие не болезни, а несчастного случая. Не скажу, чтобы я скучала по своей ноге. Протез совсем как настоящий, а работает даже лучше.
Руки… Руки хуже всего. Руки и моя собственная нога. Это называется парапроказой. Она незаразна. Передается от матери ребенку на генетическом уровне. Недалек тот день, когда я останусь без рук.
Волосы у меня выпали все до единого, когда мне было девять лет. Я их уже и не помню.
Самая большая проблема- внутренности. Внутренние органы у меня поражены в разной степени. Многих уже нет, их заменили искусственными. Какой на очереди- остается только гадать. Некоторые органы мы умеем заменять точными имитациями, как по функциям, так и по форме. Другие, когда сгниют, требуют взамен целый зал аппаратуры.
Ну и что? Для двадцатисемилетней женщины своего времени я была образцом цветущего здоровья.
Надеюсь, вы не думаете, что мы занимались перехватами исключительно ради собственного удовольствия? До вас, надо полагать, уже дошло: это была отчаянная попытка решить проблему окончательного вымирания. Поглядели бы вы на меня без кожкостюма, вмиг уразумели бы, в чем суть проблемы.
Но поглядеть я вам не дам. Никому, кроме Шермана.
К тому времени, когда он закончил массаж, я покончила со всеми своими печалями. Я просто не в состоянии удержаться здесь от небольшого панегирика в адрес ребят, придумавших такую замечательную штуку, как кожкостюм. Порежьте его: пойдет кровь. Погладьте его: он реагирует совсем как ваша бывшая кожа или то, что от нее осталось. Вы не воспринимаете его как одежду. Вы его не чувствуете, вы чувствуете с его помощью. Он сам отчасти живой организм: он вступает в своего рода симбиоз с остатками вашего тела.
И, что самое удобное, он гораздо пластичнее натуральной кожи. При необходимости ему можно придать любую форму. А у перехватчиков такая необходимость возникает нередко.
Я напялила на кожкостюм какую-то одежку и вышла из квартиры.
Я живу на восьмидесятом или девяностом этаже жилого комплекса. Точно не знаю, никогда не подсчитывала. Лифты сами везут тебя куда надо. Половина квартир в моем доме пустует.
Я задержалась на балконе и посмотрела на толпы трутней, фланирующих по атриуму.
О, мой народ! Такой изящный и такой никчемный.
Зовите меня морлоком.
В самом конце девятнадцатого столетия человек по имени Герберт Джордж Уэллс написал книгу. Он ничего не знал о путешествиях во времени и никогда не слыхал о Воротах: его книжка относилась скорее к жанру социально-бытовой зарисовки.
Но герой этой книги совершил путешествие в будущее и обнаружил там две расы- морлоков и элоев.
Мы называем их трутнями. Ну и что? Общаясь между собой, мы, то бишь трудяги, зовем друг друга дебилами, зомби или крепкожопыми. В книге Уэллса элои были изящные и никчемные, зато беззаботные. А звероподобные морлоки вкалывали внизу, в картере общества.
Нельзя иметь все сразу; этот афоризм давно уже потерял свой смысл. Все мы, и трутни и трудяги, изящны снаружи и насквозь прогнили внутри. Просто мы, зомби, вкалываем, а трутни- нет.
Я их не осуждаю. Честное слово.
Существует несколько видов реакции на безвыходную ситуацию.
Отчаяние и летаргия.
Ешь-пей-веселись.
Самоубийство.
И мой вариант: хватайся за последнюю соломинку в виде путешествий во времени. Этот вариант избирает примерно один из тысячи моих сограждан.
Самоубийства более популярны. Весной у нас опасно ходить по улицам: того и гляди тебе на голову свалится чье-то тело. Они прыгают поодиночке, парами или целыми веселыми компаниями. Небесные ныряльщики Конца Времен.
Но самое излюбленное болеутоляющее- удариться в загул.
Не могу привести ни одного убедительного довода, доказывающего, что это не самый лучший выход. Для них, я имею в виду. Что до меня- если бы я могла себе такое позволить, я давно уже стала бы грязной кляксой на тротуаре.
Загвоздка в том, что грязная клякса ни на волосок не изменила бы мир, убивший моего ребенка. Я вовсе не уверена, что моя работа в этом смысле более эффективна, но она дает хоть какой-то шанс.
Работать у нас никого не принуждают. Если они не хотят, так нам они и даром не нужны. Хороши бы мы были, если б ходили через Ворота в катастрофы далекого прошлого, волоча за собой насильно призванных рекрутов!
Работа дает некоторые привилегии, достаточно эфемерные. Дополнительный паек, лекарства, персонального слугу-робота, табак с черного рынка… Вот вроде и все. Ах да! Я имею право убить любого, кто встанет у меня на пути во время работы над проектом Ворот. БК защищает гражданские права трутней, только когда речь идет о межтрутневых распрях. Я же вправе выпускать из них кишки безнаказанно: я могу в приступе бешенства оставить за собой хоть тысячу трупов- БК мне слова не скажет.
Обычно я этого не делаю. Хотя иногда по утрам, спеша на работу…
Если я пришью кого-либо из трудяг, мне лучше заранее обзавестись основательной на то причиной. Но в принципе я имею право убить, если уверена, что смогу оправдаться.
Наверное, самое главное отличие моего мира от предшествующих тысячелетий человеческой цивилизации заключается в том, что у нас нет правительства. БК поддерживает порядок и ведает текущими делами. Мы- анархия Конца Времен. Возможно, вам покажется странным такое утверждение из уст человека, занимающего должность руководителя операциями перехвата. Но я просто присвоила себе эту должность, когда она оказалась вакантной. Если кто-то станет на нее претендовать, я ее уступлю.
В один прекрасный день, когда претендентов больше не останется, можно будет закрывать Ворота.
Сегодня нам предстоял еще один перехват, запланированный три дня тому назад. Гномы в центре управления все это время уточняли детали, подбирали команду и разрабатывали стратегию. Обычно у нас значительно меньше времени на подготовку: мне приходилось участвовать в перехватах, где на все про все отводилось двадцать минут.
Этот перехват я буду возглавлять самолично. И опять-таки я себя не назначала. БК выбрал меня потому, что я была похожа на стюардессу, которая всю ночь и большую часть дня перед злополучным полетом проведет одна в номере мотеля. Так будет удобнее начать операцию. У нас это называется «пойти с джокера». Джокером, ясное дело, буду я.
Звали стюардессу (вернее, бортпроводника, поскольку перехват будет не в 1955, а в эмансипированных 80-х) Мари Сондергард. Работала она в авиакомпании «Пан Америкэн уорлд эруэйз».
А значит, я проведу целую ночь в Нью-Йорке в полном одиночестве. Я не возражала. Нью-Йорк восьмидесятых- неплохое местечко. Если вы не способны наслаждаться жизнью там, вам это нигде не грозит.
Для перехвата подобрали многочисленную команду. Авария произойдет в воздухе: столкнутся два больших реактивных самолета, а нашей задачей, как всегда, будет вытащить пассажиров, пока они не грохнулись на землю.
Я собрала всех в дежурной комнате и проверила маскировку. Команда разбилась на две группы в соответствии с униформой бортпроводников двух авиакомпаний. Там были Лили Рангун и ее сестра Аделаида, Манди Джакарта, Ральф Бостон, Чарити Кейптаун, Уильям Париж-Франкфурт, Кристабель Паркерсберг и несколько незнакомцев. Команда мне понравилась.
И еще мне понравилось, что не надо никуда бежать сломя голову. Я коротенько проинструктировала команду, после чего Кристабель сделала мне замечание: во-первых, сказала она, речь моя звучала беспорядочно, а во-вторых, в ней было полно слов, устаревших для Америки 80-х годов. Такое случается. Между собой мы общаемся на полиглоте с элементами разных языков, начиная от китайского тринадцатого века и кончая габонским сорокового. Но перед перехватом обычно стараемся ограничить себя рамками заданного языка, хотя это не так-то просто. У меня, например, в мозгах хранятся фрагменты тысяч языков. Мешанина порой получается невообразимая.