Рыцарь Бодуэн и его семья. Книга 2 (СИ)

Ждали вестей от графа Раймона — с чем-то вернется он из Рима, что-то скажет нам английский король. Как ни странно, той осенью научился я писать песни. То, что не удавалось мне хорошо делать на языке франков, начало получаться на провансальском, и хотя песни я складывал очень грустные и пел так себе, меня все-таки приходили слушать — кроме родни, еще и соседки, и плакали много, когда я пел — потому что легко было плакать. Айма играла под это дело на вьелле — тоже не слишком хорошо, но тоже всем нравилось.
«Спой нам еще про битву, Франк, спой, пожалуйста. Помоги поплакать — я ведь так и не видала своего сыночка мертвым, так над ним и не покричала…»
Конечно, Гильеметта, хорошо, Брюна, и для вас я спою, Алазаис, все для вас, про ваше горе, а вы за это помолитесь о моем бедном брате, и о рыцаре Гилельме, и обо всех нас…
 
 
   «Сокола сеньор посылал своей Донне,
 
   Вестника крылатого, рыцаря птичьего,
 
   Приказал спешить — вверх стрелой по Гаронне,
 
   Чтобы вражьим стрелам Бог нИ дал настичь его.
 
   «Там на берегу будет ждать моя дама,
 
   Расскажи ей всё, почему не приеду я —
 
   Не забыл посулов, не медлю упрямо,
 
   Просто за другой Госпожой ныне следую.
 
   Тяжче этой вести нет вестнику груза,
 
   Ныне даже в небе дороги опасные.
 
   Имя моей дамы — мадонна Тулуза,
 
   А в лугах Мюрета трава еще красная.
 
   Платье твое, донна, алее заката —
 
   Снова ли заменишь на вдовье, унылое,
 
   Снимешь украшения светлого злата —
 
   Я не защитил тебя, милая, милая.
 
   Та же, с кем невольно тебе изменяю,
 
   Рыцаря с другой не разделит, ревнивица.
 
   Ты меня прости, что не смог ей противиться,
 
   Лишь тебя любил я, да вот — умираю.»
 
   Написал сеньор, но не хочет ответа.
 
   Руку уронил, и окончена песенка,
 
   Только быстрый сокол летит от Мюрета,
 
   Крылья же в крови у небесного вестника».
 
 
Не хуже, чем про ласточку. Только наоборот. То была веселенькая тенсона, «прение», а это — просто «plahn», плач, единственный вид песни, который пишут теперь в Тулузе…
А жить-то все равно надо. И более того — хочется. Упрямое тело так сильно создано для жизни, что не может вечно скорбеть, то и дело возвращается к радости — чуть увидит в небе вместо дождя холодные звезды, яркие, как глаза ангелов, или выпьет чашку подогретого вина, рассылающего по жилам тепло, или вспомнит, как красивы зеленые горы сияющим маем, хоть сейчас они серые и суровые… Когда я возвращался вечером, усталый и больной, меня встречала моя сестра, целовала в щеку. Я не слишком-то любил ее раньше, шумную и самолюбивую еретичку, но теперешнюю Айму — толозанку, которая часто плакала по ночам — я ни за что бы не смог оставить.
Так, милая моя, я и в самом деле стал тулузцем. По-нашему это будет — толозан.
+ + +
На сем конец второй книге, храни Господь Тулузу и тулузцев, живых и усопших.
  
Ненайденные примечания. Кн. 2
 
В больничном приюте святого Иакова, в пригороде Сен-Сиприен.
Пс. 118, 75