Стихотворения и поэмы

Часть 88 из 119 Информация о книге

2
  «Что так, пан, ты омрачился?»
 Глядь — Винцент, его сосед.
 «О браток мой! Ян разбился
 На куски! Спасенья нет!
 Ах, чтоб черт его подпек!
 Посмотри сюда, браток!
 Видишь? Нос где? Вон где ушко,
 Вон кусочек бороды…
 Ян-святитель, божий служка,
 Натворил ты мне беды!
 Ах, чтоб гром тебя сразил!
 Что, дурак, я натворил!
 Вот Сарнецкий постарался,
 Угодил святому дню!
 Вот попался так попался,
 Как лисица в западню!
 А теперь поклоны бей!
 Паралич тебя разбей!
 И зачем туда полез я?
 О холера! Песья мать!
 Смех и грех на все Полесье…
 И как праздник нам справлять?»
 «Брось, пан, нюнить! Все пустое!
 И сам Ян того не стоит!
 Если б меду пан достал
 Да пол-кварты спирту взял
 На пирушку небольшую —
 Чудо дивное устрою!
 Запоют все «Аллилуйю», —
 Честь костела я утрою!»
 «Брат мой милый!
 До могилы
 Не забуду, — помоги!
 Я ведро поставлю меду,
 Только б с плеч свалить невзгоду,
 Ведь иначе я погиб!
 Кварта? Шутки!
 В две минутки
 Я бочонок принесу!
 Угощу я,
 Ублажу я
 И поджарю колбасу!»
 «Если так, не плачь по Яну!
 Вместо Яна сам я стану».
 «Пан Винцент! Ты мне помог!
 Это прямо благодать!
 Награди тебя пан бог
 И его святая мать!
 Тут в костеле всем на диво
 Будешь Яном ты красивым,
 Коронованный короной,
 Будешь нашей обороной!»
 Яна выволокли прочь.
 Пир горою шел всю ночь.
 А чуть небо посветлело,
 Не забыл Винцент про дело:
 Вид святого принял он,
 На подставку стал, как Ян,
 Взор под небо возведен,
 Ручка к небу поднялась.
 «Ну, как, пан?»
 «Слава богу, в самый раз!»
 
 
3
  Солнце встало. Богомольный
 Собирается народ.
 Звон несется колокольный
 И о празднике поет.
 Возле Яна толчея:
 Тут и панская семья,
 Много женщин и девчат,
 И старушек с постным ликом,
 И все в рвении великом
 Стать поближе норовят,
 Чтоб молитву вознести,
 Свою жертву принести:
 Кто платок, кто полотенце,
 Кто холсты, кто рушничок,
 И целуют — кто в коленце,
 Кто в лодыжку, — чмок да чмок!
 «Ян» стоял, не шевелился,
 Он держался и крепился,
 Но беда пришла нежданно:
 На усах был мед у «Яна».
 Чуют пчелы — пахнет медом,
 И на мед они летят
 И над «Яном» хороводом
 Суетятся и звенят.
 «Ян» все держится, стоит.
 Но проклятая пчела
 Возле уха повертелась
 И на ус ему уселась,
 Губы лапками щекочет.
 «Вот невзгода! — «Ян» бормочет. —
 И пристала ж как смола!
 Фу-ты, чертова пчела!»
 «Боже милый! Ян, сдается,
 Будто злится и плюется! —
 Говорит одна бабуля. —
 Ты не видишь, Пабиан?
 Вот! Гляди, гляди, Ганнуля!
 Рот скривил святитель Ян!
 Осерчал святой, гляди,
 Ручкой машет!
 Боже, боже, пощади!
 Отпусти грехи нам наши!»
 Люди в ужасе взирают,
 И вздыхают, и взывают.
 Пчелка ж рыщет деловито,
 Хоть кропилом отгоняй!
 «Фррр!» — как фыркнет
 «Ян» сердито
 Да как крикнет: «Ай-я-яй!
 Вот, гадюка, упекла!
 Чтоб ты сдохла, померла!»
 Да с подставки как сорвется,
 Да как ринется вперед!
 По костелу «Ян» несется
 Да за двери, в огород!
 А за ним и прихожане:
 «Ты куда, святой наш Яне?»
 «Стой, пан Ян, не убегай!»
 «Ой, пан Ян, не покидай!»
 «Подожди, тебя молю!..»
 «Ян», сорвав с себя манатки,
 Без оглядки —
 В коноплю!
 
 
‹1918›
  ДОНЯЛ
  (Старая белорусская сказка)
 
  Жил-был пан, до сказок охочий;
 Вот раз мужика он зазвал
 И, с хитростью глянувши в очи,
 На добрый ларец указал:
 «Гляди, человече, — дукаты;
 Все будут твоими зараз,
 Коль сказкой потешишь богатой,
 Что я не слыхал отродясь.
 При этом — чтоб правды ни слова,
 И ежели крикну я: «Врешь!» —
 Тогда уж — такое условье —
 Ты деньги с собой заберешь.
 Промажешь — конец твоей чести.
 Холопом умрешь в кабале».
 Мужик был рассказчик известный
 Аж в самом берложьем селе.
 Взглянул на червонцы
 Наш сказочник косо, —
 «Как вырвать у пана
 Их все из-под носа?
 Как славу свою
 Не сгубить, не убавит!
 А пана хитрющего
 В дурнях оставить?
 Ну что же, осмелюсь,
 Судьбу испытаю!»
 И он небылицу
 Такую сплетает:
 «Чего не бывает на свете, панок!
 Вот случай со мной приключился:
 Тогда мне двенадцатый стукнул годок,
 А я и на свет не родился, —
 Пошел я по людям. Меня богатей
 Поставил на пасеку летом
 И так наказал мне:
 «Гляди же, Матвей,
 Запомни все накрепко это:
 Тебе сто один поручается рой,
 Храни, как хранить их пристало,
 Ты дважды их в день подои до одной,
 И чтоб ни одна не пропала!»
 Я хлопец был смирный, аж тише воды,
 Служил, не жалеючи силы,
 Надаивал меду чаны и бадьи, —
 В кулях его пчелы носили».
 Взглянул на рассказчика пан Доминик:
 «Может, и правда, свет-то велик».
 Дукаты же манят сильней и сильней,
 Что звезды на небе играют;
 Мужик от ларца не отводит очей, —
 Богатство! Аж дух замирает.
 «Считаю раз под вечер пчелок, — беда:
 Двенадцати штук не хватает;
 В болоте ль увязли, снесла ли вода
 Иль стежка убила крутая.
 Ну что же мне делать? Ищи, брат, лови!
 Бегу я и вижу — плетутся
 Одиннадцать, бедных, в грязи и в крови,
 И слезы, как градины, льются.
 А где же еще моя пчелка одна?
 Вдруг слышу — ревет за рекою.
 Не верю глазам своим — вот тебе на! —
 Дерут ее волки толпою.
 Она не дается, а волки все злей.
 Хоть плачь тут, — порвут мою пчелку.
 Бегу что есть духу на выручку к ней,
 Кричу, но покуда без толку.
 Примчался я к речке. А где ж тут паром?
 Стою — ни плота, ни расшивы.
 Не думаю долго, иду напролом, —
 Хватаю за чуб себя живо.
 Башку раскачал, как арбуз налитой,
 И — гоп-ля! — за речку кидаю,
 На берег другой пролетаю стрелой
 И в землю по грудь оседаю».
 А пан будто верит всему напрямик:
 «Может, и правда, свет-то велик».
 «Я так, я и эдак, — не выскочишь, брат,
 Не вырвешься здесь без лопаты.
 Опять себя кинул за речку назад,
 Бегу сломя голову в хату.
 Бегу перелеском и слышу в дупле
 Зажаренный голубь воркует,
 А есть мне охота — живот заболел,
 Но время терять не могу я.
 Однако не вытерпел, лезу на дуб,
 В дупло свою руку толкаю;
 Ан нет — ни рука, ни нога и ни зуб
 Не лезут, — обида такая!
 Тогда я всем телом подался, залез
 И вытянул голубя мигом.
 Послушал — от рева пчелиного лес
 Бушует вокруг меня дико».
 А пан лишь кивает да чешет кадык:
 «Может, и правда, свет-то велик».
 «Хватаю лопату, за речку бегом.
 Себя из земли вынимаю,
 На помощь к бедняжке лечу прямиком,
 Гоню окаянную стаю.
 И что же? Разорвана пчелка моя,
 Лежит на земле чуть живая.
 «Эх, горькое горе! — расплакался я. —
 Пришла знать судьбина лихая!
 Не жить ей на свете!»
 Махнул я ножом
 По горлу — и кончено дело.
 Двенадцать кадушек пчелиным добром
 Набил и оставил в рассоле».
 А пан удивляться как будто отвык:
 «Может, и правда, свет-то велик».
 «Я пчелкино мясо доставил домой
 И лег отдохнуть уж под утро.
 Да нет, не приходит желанный покой:
 Скелет-то пчелиный не убран!
 Осмотрятся люди — прибита трава,
 Валяются роги да ноги,
 Бранить меня станут.
 Я молча — раз-два! —
 Обулся — и снова в дороге.
 Пришел, потоптался, беру тот скелет, —
 Дай, думаю, в речку закину.
 Кряхтя, поднимаю, — а пчелкин хребет
 Уперся аж в небо ребриной.
 Я глянул, приладил скелет к облакам…
 А что, если к богу податься?
 Не худо проведать, чем заняты там!
 И начал по ребрам взбираться.
 Добрался не скоро, ступил на порог,
 Гляжу — и сады и чертоги,
 С клюкой ковыляет тропинкою бог,
 Несут к богородице ноги.
 На лавки из сахара сели за стол,
 Их тенью береза венчает.
 Господь вдруг ударил клюкою об пол:
 «А может, в козла кто сыграет?»
 Я вслушался — рядом совсем, за стеной,
 Поют преподобные песни.
 Иду потихоньку — не смотрят за мной,
 Хоть ты тут умри и воскресни!
 А там, как на ярмарке, — пьянство, шабаш,
 Закуску подносят тазами.
 Два лысых пророка, Лисей и Гальяш,
 Пьют бражку святую ковшами,
 Юзефа, Барбара и Ганна, втроем,
 Подкрасили брови, завились,
 Лявониху пляшут, аж ветер кругом;
 Рох с Юрьем вприсядку пустились.
 Апостолы ж Петр, Кузьма и Демьян
 Поют удалые частушки.
 Угодник Микола давно уже пьян, —
 Уткнулся без памяти в стружки,
 И шапка свалилась, окурков полна.
 Я цоп ее тут же и — драла.
 Добрался до выхода, — вот тебе на! —
 Хребтина пчелы запропала…»
 А пан свое тянет, упершись как бык:
 «Может, и правда, свет-то велик».
 «Ну, как мне спуститься на землю домой?
 А прыгать не очень-то ловко.
 Вдруг вижу — под боком опилки горой,
 Решаю: сплету-ка веревку.
 Скрутил, сколько можно, зачалил за рай,
 Да в спешке не высчитал малость:
 Гляжу с поднебесья — далече мой край,
 Веревка мала оказалась.
 Ну, что станешь делать? Я ножиком — чик!
 Побольше кусок отрезаю,
 Вяжу его снизу… Кулдык да кулдык, —
 Вот так и к земле доползаю».
 А пан не смущается, черт, ни на миг:
 «Может, и правда, свет-то велик».
 «Я встал, огляделся. Эх, брат, кутерьма, —
 Не сплю, а как будто бы снится:
 Земля, да не наша! Такого дерьма
 Не видели пахарь и жница.
 Уныло, голо. Ни воды, ни осин…
 Лишь стадо свиное пасется,
 Да кто-то стоит разнесчастный один,
 Согнулся, от стужи трясется.
 Замусленный, грязный, бедней бедняка,
 В руке у него кнутовище,
 Торчит из-под сальных махров колпака
 Облупленный сизый носище.
 Вгляделся я лучше — знакомый, никак!
 И пуговки те ж на кафтане.
 Да это ж не просто пастух и вахлак, —
 Покойник — папаша твой пане!!!»
 И пан подскочил, будто сел на ежа:
 «Не может быть, врешь ты, холопья душа!»
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница