Поэтический космос
Пятеричные коды также присутствуют в древних культурах, взять хотя бы знаменитую пятерицу поэм, созданную Джами, а затем повторенную Фирдоуси, Низами, Навои… Пятиосевая симметрия — важнейший признак живого.
В таблице дана развертка четырехзначного кода, которому принадлежит особая доминирующая роль не только В культуре, но и в самом возникновении жизни.
Открыватели генетического кода нередко сравнивали его строение с правилами карточной игры. Код оказался «четырехмастным», он состоит из четырех оснований кислот. Все живое на земле имеет единый код.
Но и в культуре четырехзначному коду принадлежит особая роль. Четыре фазы луны научили человечество счету и легли в основу лунного календаря. Согласно общей теории относительности наш мир представляет собою четырехмерный пространственно-временной континуум. Юнг отмечает архетипическое значение четырех направлений пространства, изображаемых крестообразной фигурой.
Пространство-время — это четырехмерное поле, считал Эйнштейн.
Язык, говорил Н. Марр, восходит К четырем первоэлементам: «сал», «бер», «ион», «роч».
Четырьмя первоэлементами оперирует современная физика: гравитация, электромагнетизм, сильные взаимодействия, слабые взаимодействия. Интересно, что в антропном принципе мироздания большую роль играет диапазон физических констант от 10–40 (микромир) до 1040 (макромир). Загадочный — «сорок сороков» — срок, и опять же четыре, хотя и умноженное на десять. Здесь есть основания для разговора о «четырехмастном» вселенском коде, хотя, конечно, это лишь часть общего метакода.
Четырехмастный код находится как бы в середине метакода. С одной стороны, из него легко образовать наиболее распространенный двоичный код, а с другой, при утроении он дает и двенадцатизначный код. Знаменитая система китайской книги «Ицзын» строится на шестидесятизначном коде, содержащем в себе все указанные коды.
Есть еще код семи звезд. Постоянно над нами Повозка Мертвых — Большая Медведица: «Эй, Большая Медведица, требуй, чтоб на небо нас взяли живьем!» (В. Маяковский). Семь звезд Медведицы, семь звезд Ориона — семь струн света, натянутых от человека к небу. Их звучание в мироздании — песнь Ариона, арфа Орфея. Об этом в стихотворении Пушкина «Арион». Поэт играет на этой арфе еще при жизни и слышит звуки божественной игры звезд.
Количество звезд на небе сопоставимо с количеством клеток мозга. Мозг — это небо, спрессованное в черепной коробке. То, что принято называть «подсознанием», — это ночное небо, невидимое при дневном свете разума. Звездный язык подсознания так же нем, как иероглифы созвездий, но при соприкосновении мозга с небом, зрения со звездами считывается вселенский код.
ПОЗАДИ ЗОДИАКАНебо — гаечный ключ луны —медленно поверни,из резьбы вывернется лицо,хлынет свет обратныйна путях луныв пурпурных провалах,друг в друге алея,в том надтреснутоммах и пристанище,ночная грызня светил.Марс, Марс —каменное болото,костяное сердце,отзовись на зов.В мерцающей известичернеющие провалы.Кто поймет эту клинописьпровалов носов и глаз,черепа — черепкиизвестковой книги.Твоя звенящая бороздка,долгоиграющий диск черепной,повторяющий вибрацию звонких гор,—в этом извивепрочтешь ослепительный звук тошнотворный,выворачивающий нутро,и затухающийвзвизгпри скольжении с горы внизв костенеющую черепную изнанку.За этой свободойничем не очерченный,не ограненный,за этими пьянящими контурамипроявляющейся фотобумагине ищи заветных призраков,не обременяй грядущимтвое громоздкоешествие в неокругленность.И тогда эти камни,щемящие камни,отпадая от тела,упадут в пустоту.Ты пойдешь по полю,Наполненному прохладой,отрывая от земли букет своих тел.(К. К.)Во все времена устремлялись рыцари света за чашей Грааля и своими путями выходили к световому конусу мира.
Битва света за чашу Грааля продолжалась в средневековой Англии. Глянем на небо глазами рыцарей Круглого стола, ищущих светлую чашу Грааля в небесном царстве. Вот престол — Плеяды. Вот священник с воздетыми руками — Орион. Вот между рук его три звезды — три старца. Чаша — созвездие Чаши. Сияющий Ланселот — созвездие Персея. Об этом говорится в романе Томаса Мэлори «Смерть Артура».
«…Увидел он, как отворилась дверь в тот покой и оттуда Излилась великая ясность, и сразу стало так светло, словно все на свете факелы горели за той дверью…
И взглянул он через порог, и увидел там посреди покоя серебряный престол, а на нем священную чашу, покрытую красной парчою, и множество ангелов вокруг, и один из них держал свечу ярого воска, а другой — крест и принадлежности алтаря. А перед священной чашей он увидел блаженного старца в церковном облачении, словно бы творящего молитву. Над воздетыми же ладонями священника привиделись сэру Ланселоту три мужа, и того, что казался из них моложе, они поместили у священника между ладоней, он же воздел его высоко вверх и словно бы показал так народу.
…Шагнул он за порог и устремился к серебряному престолу, но когда он приблизился, то ощутил на себе дыхание, словно бы смешанное с пламенем, и оно ударило его прямо В лицо и жестоко его опалило». Да, небесный огонь опаляет. Во все эпохи в небесах идет битва света. Небесная битва и битва земная слились воедино в пророческой поэме Осипа Мандельштама. Поэма написана им в воронежской ссылке в феврале — марте 1937 года. Она вся пронизана предчувствием грядущей мировой войны и превращается в битву света с темнотой. Звездная, «ясно-ясеневая», чуть-чуть «красновато-яворовая» огненная аура Мандельштама достигает из окопа земли двух небес. Его череп — «звездным рубчиком шитый чепец» — становится уже знакомой нам чашей небес. Он ощущает всей сетчаткой бег лучей и мчится за ними со световыми скоростями, и по уже известным законам метакода выходит к светлой чаше конуса мировых событий. Улетая туда, в горловину чаши, он видит, как мчатся обратно «белые звезды земли», становясь по законам теории относительности «чуть-чуть красными», — это знаменитое красное смещение, возникающее при разбегании галактик. Это высокая поэзия и гениальное описание антропной космической инверсии. Оно подлинно пережитое и потому пророческое. Словно поэт уже прошел сквозь войну и теперь помогает нам уже оттуда лучами своей «яворовой» ауры.
До чего эти звезды изветливы!Все им нужно глядеть — для чего?В ожиданье судьи и свидетеля,В океан без окна, вещество…Научи меня, ласточка хилая,Разучившаяся летать,Как мне с этой воздушной могилоюБез руля и крыла совладать.И за Лермонтова МихаилаЯ отдам тебе строгий отчет,Как сутулого учит могилаИ воздушная яма влечет.Шевелящимися виноградинамиУгрожают нам эти миры,И висят городами украденными,Золотыми обмолвками, ябедами,Ядовитого холода ягодами —Растяжимых созвездий шатры…Сквозь эфир десятично означенныйСвет размолотых в луч скоростейНачинает число, опрозраченнмйСветлой болью и молью нулей.И за полем полей поле новоеТреугольным летит журавлем,Весть летит светопыльной обновою,И от битвы вчерашней светло.Весть летит светопыльной обновою:Я не Лейпциг, не Ватерлоо,Я не Битва Народов, я новое,От меня будет свету светло.Аравийское месиво, крошево,Свет размолотых в луч скоростей.И своими косыми подошвамиСвет стоит на сетчатке моей…Неподкупное небо окопное —Небо крупных оптовых смертей —За тобой, от тебя целокупное,Я губами несусь в темноте…Для того ль должен череп развитьсяВо весь лоб — от виска до виска —Чтоб в его дорогие глазницыНе могли не вливаться войска?..Мыслью пенится, сам себе снится —Чаша чаш и отчизна отчизне,Звездным рубчиком шитый чепец,Чепчик счастья — Шекспира отец…Ясность ясеневая, зоркость явороваяЧуть-чуть красная мчится в свой дом,Точно обмороками затоваривая,Оба неба с их тусклым огнем…Для того заготовлена тараОбаянья в пространстве пустом,Чтобы белые звезды обратноЧуть-чуть красные мчались в свой дом?(Февраль-март 1937 г.)