Том 8. Стихотворения. Рассказы

 
 
О Русь! в тоске изнемогая,
 
Тебе слагаю гимны я.
 
Милее нет на свете края,
 
О, родина моя!
 
 
 
… … … … …
 
 
 
Не заклинаю духа злого,
 
И, как молитву наизусть,
 
Твержу все те ж четыре слова:
 
«Какой простор! Какая грусть!»
 
 
 
… … … … …
 
 
 
Печалью, бессмертной печалью
 
Родимая дышит страна.
 
За далью, за синею далью,
 
Земля весела и красна.
 
 
 
Свобода победы ликует
 
В чужой лучезарной дали,
 
Но русское сердце тоскует
 
Вдали от родимой земли.
 
 
 
В безумных, в напрасных томленьях,
 
Томясь, как заклятая тень,
 
Тоскует о скудных селеньях,
 
О дыме родных деревень.
 
 
«Милее нет на свете края…» Значит, есть привязанность какой-то одной точке вселенной; значит, не только мир принимаешь, но и прикрепляешь свое сердце к матери, к родине, к великой и святой первобытности. О ревнивой меже, разлучнице людей, скажешь и о том, как
 
 
Тепло мне потому, что мой уютный дом
 
Устроил ты своим терпеньем и трудом:
 
Дрожа от стужи, вёз ты мне из леса хворост,
 
Ты зерна для меня бросал вдоль тощих борозд,
 
А сам ты бедствовал, покорствуя судьбе, —
 
Тепло мне потому, что холодно тебе.
 
 
Но далеко ушел Сологуб от первобытной простоты; и он несчастен, потому что презрел «напиток трезвый, холодный дар спокойных рек» и зажег для себя неозаряющие чрезмерного сознания, которые туманят хмелем запретного вина, как это он сам выразительно и прекрасно говорит:
 
 
… … … … …
 
 
 
Но кто узнал живую радость
 
Шипучих и колючих струй,
 
Того влечет к себе их сладость,
 
Их нежной пены поцелуй.
 
 
 
Блаженно все, что в тьме природы,
 
Не зная жизни, мирно спит, —
 
Блаженны воздух, тучи, воды,
 
Блаженны мрамор и гранит.
 
 
 
Но где горят огни сознанья,
 
Там злая жажда разлита,
 
Томят бескрылые желанья
 
И невозможная мечта.
 
 
Передав миру свою печальную повесть, освободил ли он этим и облегчил ли больную душу свою? Мы этого не знаем. И только одно несомненно: пусть когда-то он видел свет и Бога, пусть когда-то хотел их — но теперь изнеможденное, усталое, охладевшее сердце уже не бьется им навстречу. И жуткое и полночное впечатление производит его чуждое, его жестокое творчество, его голос без тембра, его лицо без физиоиомии, его лунные безуханные цветы. От полного уничтожения спасает Сологуба присущее ему сознание единства миров — мировой жизни и мировой смерти; но все же, взятые в своей общей сути, в своем конечном смысле, его стихи — это ледяной дом, ледяной гроб, мимо которого мы проходим не сочувствующие, не взволнованные симпатически и с тем невольным отчуждением, какое в живых порождает хотя бы и красивая, хотя и глубокая Смерть, хотя бы и умный Упырь, на которого так похож Федор Сологуб.
* * *
От предложенной характеристики Сологуба не отказывается автор и теперь, много лет спустя после ее появления в первом издании «Силуэтов». Но справедливо признать, что в последние годы поэт стал иным. Едва ли назвал бы он ныне Дьявола своим отцом. Новейшее творчество его, ничего не утратив в своей изумительной четкости, в своей исключительной красоте, движется под новыми знаками — благословения, умиления, тихой печали. Оно уже не окрашено в цвет богоборчества; оно часто говорит о «милой» земле и о «милом» Боге — «с Тобой мы больше не заспорим», — о пленительных веснах и небе голубом. Каким-то великим горем Бог посетил его скорбную душу, но это не озлобило, а только большей покорностью озарило его старое сердце. О старости своей не однажды поминает он: «еще недолго мне дышать, стихи недолго мне слагать». И неотразимо действует на нас, что как свою последнюю любовь, свою последнюю мечту старый поэт воспевает «Россию бедную свою»:
 
 
Под вечную вступая тень,
 
Я восхвалю в последний день
 
Россию бедную мою.
 
 
Он остался верен России, своей Дульцинее, ее верный Дон Кихот. Он упрямо верит «святой мечте» возрождения, он стоит у дверей Дульцинеи,
 
 
Настанет день, и Дон Кихоту
 
Отворит Дульцинея дверь.
 
 
Певец России на развалинах России, на закате своих дней не веря в закат ее дней с глубокой личной раной в душе, но в настроениях молитвенности и упования — так проходит он свои последние дороги и взором грусти и ласки озирает Божий мир и свою теперь опальную у Бога, но тем более родную родину.
И, прощальным взглядом оглядываясь на пройденную жизнь и свои дела в ней, он сознает, что эти дела — слова.
 
 
Когда меня у входа в Парадиз
 
Суровый Петр, гремя ключами, спросит: —
 
Что сделал ты? — меня он вниз
 
Железным посохом не сбросит.
 
 
 
Скажу: слагал романы и стихи,
 
И утешал, но и вводил в соблазны,
 
И вообще, мои грехи,
 
Апостол Петр, многообразны.
 
 
 
Но я — поэт. И улыбнется он,
 
И разорвет грехов рукописанье.
 
И смело в рай войду, прощен,
 
Внимать святое ликованье.
 
 
Поэту подобает рай. И для поэзии, для слова, для стихов просит Сологуб у «милосердного Бога» еще «жизни земной хоть немного», чтобы сложить новые песни. Он еще не дожил, потому что еще не допел. Так думают и его читатели.