Том 7. Стихотворения

  
«Дышу дыханьем ранних рос…»
 
 
 
Дышу дыханьем ранних рос,
 
Зарёю ландышей невинных:
 
Вдыхаю влажный запах длинных
 
  Русалочьих волос, —
 
 
 
  Отчётливо и тонко
 
Я вижу каждый волосок;
 
Я слышу звонкий голосок
 
  Погибшего ребёнка.
 
 
 
Она стонала над водой,
 
Когда её любовник бросил.
 
Её любовник молодой
 
На шею камень ей повесил.
 
 
 
Заслышав шорох в камышах
 
Его ладьи и скрип от весел,
 
Она низверглась вся в слезах,
 
А он еще был буйно весел.
 
 
 
И вот она передо мной,
 
Всё та же, но совсем другая.
 
Над озарённой глубиной
 
  Качается нагая.
 
 
 
Рукою ветку захватив,
 
Водою заревою плещет.
 
Забыла тёмные пути
 
В сияньи утреннем, и блещет.
 
 
 
И я дышу дыханьем рос,
 
Благоуханием невинным,
 
И влажным запахом пустынным
 
  Русалкиных волос.
 
 
  
«Вы не умеете целовать мою землю…»
 
 
 
Вы не умеете целовать мою землю,
 
Не умеете слушать Мать Землю сырую,
 
Так, как я ей внемлю,
 
Так, как я её целую.
 
 
 
О, приникну, приникну всем телом
 
К святому материнскому телу,
 
В озареньи святом и белом
 
К последнему склонюсь пределу, —
 
 
 
Откуда вышли цветы и травы,
 
Откуда вышли и вы, сёстры и братья.
 
Только мои лобзанья чисты и правы,
 
Только мои святы объятья.
 
 
  
Нюренбергский палач
 
 
 
Кто знает, сколько скуки
 
В искусстве палача!
 
Не брать бы вовсе в руки
 
Тяжёлого меча.
 
 
 
И я учипся в школе
 
В стенах монастыря,
 
От мудрости и боли
 
Томительно горя.
 
 
 
Но путь науки строгой
 
Я в юности отверг,
 
И вольною дорогой
 
Пришёл я в Нюренберг.
 
 
 
На площади казнили:
 
У чьих-то смуглых плеч
 
В багряно-мглистой пыли
 
Сверкнул широкий меч.
 
 
 
Меня прельстила алость
 
Казнящего меча
 
И томная усталость
 
Седого палача.
 
 
 
Пришел к нему, учился
 
Владеть его мечом,
 
И в дочь его влюбился,
 
И стал я палачом.
 
 
 
Народною боязнью
 
Лишённый вольных встреч,
 
Один пред каждой казнью
 
Точу мой тёмный меч.
 
 
 
Один взойду на помост
 
Росистым утром я,
 
Пока спокоен дома
 
  Строгий судия.
 
 
 
Свяжу верёвкой руки
 
У жертвы палача.
 
О, сколько тусклой скуки
 
В сверкании меча!
 
 
 
Удар меча обрушу,
 
И хрустнут позвонки,
 
И кто-то бросит душу
 
В размах моей руки.
 
 
 
И хлынет ток багряный,
 
И, тяжкий труп влача,
 
Возникнет кто-то рдяный
 
И тёмный у меча.
 
 
 
Нe опуская взора,
 
Пойду неспешно прочь
 
От скучного позора
 
В мою дневную ночь.
 
 
 
Сурово хмуря брови,
 
В окошко постучу,
 
И дома жажда крови
 
Приникнет к палачу.
 
 
 
Мой сын покорно ляжет
 
На узкую скамью.
 
Опять верёвка свяжет
 
  Тоску мою.
 
 
 
Стенания и слезы, —
 
Палач — везде палач.
 
О, скучный плеск берёзы!
 
О, скучный детский плач!
 
 
 
Кто знает, сколько скуки
 
В искусстве палача!
 
Не брать бы вовсе в руки
 
Тяжёлого меча!
 
 
  
Лунная колыбельная
 
 
 
Я не знаю много песен, знаю песенку одну.
 
Я спою её младенцу, отходящему ко сну.
 
 
 
Колыбельку я рукою осторожною качну.
 
Песенку спою младенцу, отходящему ко сну.
 
 
 
Тихий ангел встрепенётся, улыбнётся, погрозится шалуну,
 
И шалун ему ответит: «Ты не бойся, ты не дуйся, я засну».
 
 
 
Ангел сядет к изголовью, улыбаясь шалуну.
 
Сказки тихие расскажет отходящему ко сну.
 
 
 
Он про звёздочки расскажет, он расскажет про луну,
 
Про цветы в раю высоком, про небесную весну.
 
 
 
Промолчит про тех, кто плачет, кто томится в полону,
 
Кто закован, зачарован, кто влюбился в тишину.
 
 
 
Кто томится, не ложится, долго смотрит на луну,
 
Тихо сидя у окошка, долго смотрит в вышину, —
 
 
 
Тот поникнет, и не крикнет, и не пикнет, и поникнет в глубину,
 
И на речке с лёгким плеском круг за кругом пробежит волна в волну.
 
 
 
Я не знаю много песен, знаю песенку одну,
 
Я спою её младенцу, отходящему ко сну,
 
 
 
Я на ротик роз раскрытых росы тихие стряхну,
 
Глазки-светики-цветочки песней тихою сомкну.
 
 
  
«Всё было беспокойно и стройно, как всегда…»
 
 
 
Всё было беспокойно и стройно, как всегда,
 
И чванилися горы, и плакала вода,
 
И булькал смех девичий в воздушный океан,
 
И басом объяснялся с мамашей грубиян,
 
Пищали сто песчинок под дамским башмаком,
 
И тысячи пылинок врывались в каждый дом.
 
Трава шептала сонно зелёные слова.
 
Лягушка уверяла, что надо квакать ква.
 
Кукушка повторяла, что где-то есть ку-ку,
 
И этим нагоняла на барышень тоску,
 
И, пачкающий лапки играющих детей,
 
Побрызгал дождь на шапки гуляющих людей,
 
И красили уж небо в берлинскую лазурь,
 
Чтоб дети не боялись ни дождика, ни бурь,
 
И я, как прежде, думал, что я — большой поэт,
 
Что миру будет явлен мой незакатный свет.