Том 7. Стихотворения

* * *
У Бунина есть страстный, исключительный поклонник — Валентин Кривич. (Сборник «Цветотравы» в печати.) Только этот младший любит удушливый и даже грозовой колорит пейзажа.
Вот его «Праздник» в выдержках:
 
 
Нераздуманною думой
 
Молча в вечность уходя,
 
Был закутан день угрюмый
 
Паутиною дождя.
 
 
 
…… … … …
 
У заборов, на панели,
 
В глине желтых площадей,
 
Целый день, шумя, чернели
 
Кучи вымокших людей.
 
 
 
И, зажегши за туманом
 
Глаз слепого фонаря,
 
Умирал, больным и пьяным,
 
Красный День календаря.
 
 
 
 Велся скучно и невнятно 
 
 Скучный спор дождя и крыш,
 
И зловещи были пятна
 
Синих вымокших афиш.
 
 
Верный вкус и много отчетливой — хотя не солнечной, а скорей электрической ясности — в строго правильных, но суховатых строфах Валентина Кривича. Откуда только у этого молодого поэта такая не то что пережитость, а даже согбенность в тоне пьесы? Или и точно 1905-й год и его страшный сосед раньше времени состарили людей, невеселых от природы? Революционные годы отразились на творчестве наших корифеев, особенно Валерия Брюсова, Сологуба, Блока, и было бы, может быть, интересно проследить, как эти характерные типы лиризма приспособлялись к тому, что не терпело никаких приспособлений.
* * *
Но я отмечу здесь иные, более, кажется, типические явления, а прежде всего «Алую книгу» Кречетова и «Крылья Икара» Дм. Цензора. Дм. Цензор густо и мрачно риторичен. Но нет-нет и промелькнет у него какой-то молодой лиризм — тогда и на отсутствие меры смотришь поневоле уже другими глазами. Дм. Цензор становится проявителем нашего смутного, чадного и давно накопившегося раздражения.
Вот город -
 
 
Безумный старый гробовщик!
 
Копаешь ты свои могилы
 
И жизнь, и молодость, и силы,
 
Смеясь, хоронишь каждый миг,
 
 
 
Среди твоих гниющих стен
 
Палач, предатель наготове.
 
Ты весь пропитан ядом крови,
 
Ты — западня и душный плен.
 
 
(«Крылья Икара», 1909, с. 25)
Кречетов немножко нервен для барда. Но я люблю неврастеничность, и, может быть даже искреннюю, этих строк «Алой книги»:
 
 
Не говори, что я устал,
 
Не то железными руками
 
Я гряну скалы над скалами,
 
И брызнут вверх осколки скал.
 
Не говори, что я устал.
 
 
О, какой это интересный психологический документ, не для Кречетова, конечно, — при чем здесь он? А для всех нас.
По-своему, но как-то мягче, риторична мечта Льва Зарянского — в ней нет уже ни надрыва, ни хлесткости.
 
 
Как странно иногда слагаются напевы:
 
Не из цветов и трав, что собраны в глуши,
 
Не из игры очей, не из улыбок девы
 
И не из горьких дум отринутой души.
 
 
 
Порой слагается напев из слез и крови,
 
Из стонов узников, идущих на расстрел…
 
Какой-то скорбный зов таится в каждом слове;
 
Какой-то яркий свет мелодию согрел.
 
 
(«Над морем затихшим», 1908)
Этот лирик резко разнится от поэта бальмонтовского типа — Евгения Тарасова (две книги стихов, я знаю только вторую, 1908 г. «Земные дали»). Евгений Тарасов представляется ненавидящим город тревожно и брезгливо. И иногда он довольно удачно стилизует «стихийность».
 
 
Зачем — не помню. Куда — не знаю.
 
В провалах улиц глухих иду.
 
Проклятый город! Я вспоминаю.
 
Вот что-то вспомнил. Чего-то жду.
 
 
 
А город тусклый, как филин, мрачен.
 
Хрипит, плюется и гонит прочь.
 
И вот я тесным кольцом охвачен.
 
Огни и тени. За ними ночь.
 
 
 
…… … … …
 
Проклятый город насквозь простужен,
 
Томится кашлем, хрипит в бреду;
 
«Куда ты, нищий? Ты мне не нужен».
 
Куда — не знаю. Иду. Иду.
 
 
(«Ночью», с. 35)
Сергей Рафалович («Светлые песни») в 1905 г. еще ждетчего-то, еще смутно тревожится:
 
 
Себя я вижу… Понемногу
 
В себя гляжу;
 
И быстро к тайному порогу
 
Я подхожу,
 
 
 
Исполнен ужаса и страха,
 
Боюсь постичь…
 
Горит костер, чернеет плаха;
 
Вот щелкнул бич.
 
 
 
Протяжный стон звучит упорный,
 
Как перезвон;
 
И только плачет кто-то черный
 
Во мгле склонен.
 
 
(с. 27)
 Но к 1908 годув антологической душе Бориса Садовского не осталось ничего, кроме жажды покоя, кроме какой-то жуткой, почти старческой изнуренности:
 
 
Да, здесь я отдохну. Любовь, мечты, отвага,
 
Вы все отравлены бореньем и тоской,
 
И только ты — мое единственное благо,
 
О всеобъемлющий, божественный покой.
 
 
(Сб. «Позднее утро», с. 86)
Зато эротика приобрела в страшные годы какой-то героический подъем. Неврастения дрожащими руками застегивает на себе кольчугу.
 
 
Наконец-то опять. Наконец-то опять!
 
Сколько дней без любви. Сколько дней.
 
Сотни сотен моих самоцветных камней
 
Вышли к солнцу опять, чтоб сиять.
 
Солнце мысли моей —
 
Тоска.
 
Крылья мысли моей —
 
Любовь.
 
Ризы мысли моей —
 
Слова…
 
…… … … …
 
Смерть идет на меня. Чем бороться мне с ней?
 
Вот мой меч золотого огня.
 
Не боюсь я врага. И врага я простил.
 
Бог сегодня мне меч возвратил.
 
 
(Иван Рукавишников. «Перевал», 1907, 11, с. 49 сл.)
Оговариваюсь, что речь идет здесь вовсе не о поэзии Ивана Рукавишникова как сложном целом. Я взял лишь случайно характерный пример особой формы лиризма, какой у нас еще не было, кажется. Сам Иван Рукавишников известный лирик и издал два сборника.
Эротическая неврастения у Григория Новицкого («Зажженные бездны», 1908 г., «Необузданные скверны», 1909 г.) уже не думает, однако, о революции. Она хотела бы, наоборот, стать религией, то сосредоточенно-набожная, то экстатически-сладострастная. -