Том 6. Одна любовь. Небо голубое. Соборный благовест

  
«У правительства – нагайки, пулемёты и штыки…»
 
 
 
У правительства – нагайки, пулемёты и штыки.
 
Что же могут эти средства? Так, немножко, пустяки.
 
 
 
А у нас иное средство, им орудуем мы ловко,
 
Лютый враг его боится. Это средство – забастовка.
 
 
 
Рядом с ловкой забастовкой очень весело идёт
 
Хоть и маленький, но тоже удалой и злой бойкот.
 
 
  
Земле
 
 
 
В блаженном пламени восстанья
 
Моей тоски не утоля,
 
Спешу сказать мои желанья
 
   Тебе, моя земля.
 
 
 
Производительница хлеба,
 
Разбей оковы древних меж,
 
И нас, детей святого неба,
 
Простором вольности утешь.
 
 
 
Дыханьем бури беспощадной,
 
Пожаром ярым уничтожь
 
Заклятья собственности жадной,
 
Заветов хитрых злую ложь.
 
 
 
Идущего за тяжким плугом
 
Спаси от долга и от клятв,
 
И озари его досугом
 
За торжествами братских жатв.
 
 
 
И засияют светлой волей
 
Труда и сил твои поля
 
Во всей безгранности раздолий
 
   Твоих, моя земля.
 
 
  
«День безумный, день кровавый…»
 
 
 
День безумный, день кровавый
 
Отгорел и отзвучал.
 
Не победой, только славой
 
Он героев увенчал.
 
 
 
Кто-то плачет, одинокий,
 
Над кровавой грудой тел.
 
Враг народа, враг жестокий
 
В битве снова одолел.
 
 
 
Издеваясь над любовью,
 
Хищный вскормленник могил,
 
Он святою братской кровью
 
Щедро землю напоил.
 
 
 
Но в ответ победным крикам
 
Восстаёт, могуч и яр,
 
В шуме пламенном и диком
 
Торжествующий пожар.
 
 
 
Грозно пламя заметалось,
 
Выметая, словно сор,
 
Всё, что дерзко возвышалось,
 
Что сулило нам позор.
 
 
 
В гневном пламени проклятья
 
Умирает старый мир.
 
Славьте, други, славьте, братья,
 
Разрушенья вольный пир!
 
 
  
Искали дочь
 
 
 
Печаль в груди была остра,
 
  Безумна ночь, –
 
И мы блуждали до утра,
 
  Искали дочь.
 
 
 
Нам запомнилась навеки
 
Жутких улиц тишина,
 
Хрупкий снег, немые реки,
 
Дым костров, штыки, луна.
 
 
 
Чернели тени на огне
 
  Ночных костров.
 
Звучали в мёртвой тишине
 
  Шаги врагов.
 
 
 
Там, где били и рубили,
 
У застав и у палат,
 
Что-то чутко сторожили
 
Цепи хмурые солдат.
 
 
 
Всю ночь мерещилась нам дочь,
 
  Ещё жива,
 
И нам нашёптывала ночь
 
  Её слова.
 
 
 
По участкам, по больницам
 
(Где пускали, где и нет)
 
Мы склоняли к многим лицам
 
Тусклых свеч неровный свет.
 
 
 
Бросали груды страшных тел
 
  В подвал сырой.
 
Туда пустить нас не хотел
 
  Городовой.
 
 
 
Скорби пламенной язык ли,
 
Деньги ль дверь открыли нам, –
 
Рано утром мы проникли
 
В тьму, к поверженным телам.
 
 
 
Ступени скользкие вели
 
  В сырую мглу, –
 
Под грудой тел мы дочь нашли
 
  Там, на полу.
 
 
  
«Четыре офицера…»
 
 
 
Четыре офицера
 
В редакцию пришли,
 
Четыре револьвера
 
С собою принесли.
 
 
 
Они сказали грозно,
 
Схватившись за мечи:
 
«Пока ещё не поздно,
 
Покайся, „Русь“, молчи.
 
 
 
Писаньями обижен
 
Полковник храбрых, Мин,
 
Который столь приближен
 
К вершинам из вершин.
 
 
 
Коснулися вы чести
 
Геройского полка,
 
Так страшной бойтесь мести,
 
Отложенной пока.
 
 
 
Наш храбрый полк, писаки,
 
Достоин русских войск, –
 
В Гороховой атаке
 
Был дух его геройск.
 
 
 
Был сразу враг сконфужен,
 
Чуть щёлкнули курки,
 
И даже стал не нужен
 
Лихой удар в штыки.
 
 
 
Итак, не сочиняйте
 
Про славу наших рот:
 
Казённый „Вестник“, знайте,
 
Достаточно наврёт.
 
 
 
А если правды слово
 
Прочтём о нас в „Руси“,
 
Поступим так сурово,
 
Что Боже упаси.
 
 
 
Возьмём крутые меры,
 
И сами вчетвером
 
Не только револьверы,
 
И пушку принесём».
 
 
 
Умолкли все четыре.
 
Свершивши этот акт,
 
И, грудь расправив шире,
 
Ушли, шагая в такт.
 
 
  
Спутник
 
 
 
По безмолвию ночному,
 
Побеждая страх и сон,
 
От собратьев шёл я к дому.
 
А за мной следил шпион;
 
 
 
И четою неразлучной
 
Жуткий город обходя,
 
Мы внимали песне скучной
 
Неумолчного дождя.
 
 
 
В темноте мой путь я путал
 
На углах, на площадях,
 
И лицо я шарфом кутал,
 
И таился в воротах.
 
 
 
Спутник чутко-терпеливый,
 
Чуждый, близкий, странно-злой,
 
Шёл за мною под дождливой
 
Колыхающейся мглой.
 
 
 
Утомясь теряться в звуке
 
Повторяемых шагов,
 
Наконец тюремной скуке
 
Я предаться был готов.
 
 
 
За углом я стал. Я слышал
 
Каждый шорох, каждый шаг.
 
Затаился. Выждал. Вышел.
 
Задрожал от страха враг.
 
 
 
«Барин, ты меня не трогай, –
 
Он сказал, дрожа как лист, –
 
Я иду своей дорогой.
 
Я и сам социалист».
 
 
 
Сердце тяжко, больно билось,
 
А в руке дрожал кинжал.
 
Что случилось, как свершилось,
 
Я не помню. Враг лежал.