Том 6. Одна любовь. Небо голубое. Соборный благовест

  
Искали дочь
 
 
 
Печаль в груди была остра,
 
  Безумна ночь, –
 
И мы блуждали до утра,
 
  Искали дочь.
 
 
 
Нам запомнилась навеки
 
Жутких улиц тишина,
 
Хрупкий снег, немые реки,
 
Дым костров, штыки, луна.
 
 
 
Чернели тени на огне
 
  Ночных костров.
 
Звучали в мёртвой тишине
 
  Шаги врагов.
 
 
 
Там, где били и рубили,
 
У застав и у палат,
 
Что-то чутко сторожили
 
Цепи хмурые солдат.
 
 
 
Всю ночь мерещилась нам дочь,
 
  Ещё жива,
 
И нам нашёптывала ночь
 
  Её слова.
 
 
 
По участкам, по больницам
 
(Где пускали, где и нет)
 
Мы склоняли к многим лицам
 
Тусклых свеч неровный свет.
 
 
 
Бросали груды страшных тел
 
  В подвал сырой.
 
Туда пустить нас не хотел
 
  Городовой.
 
 
 
Скорби пламенной язык ли,
 
Деньги ль дверь открыли нам, –
 
Рано утром мы проникли
 
В тьму, к поверженным телам.
 
 
 
Ступени скользкие вели
 
  В сырую мглу, –
 
Под грудой тел мы дочь нашли
 
  Там, на полу.
 
 
  
«Тяжёлыми одеждами…»
 
 
 
Тяжёлыми одеждами
 
Закрыв мечту мою,
 
Хочу я жить надеждами,
 
О счастии пою.
 
 
 
Во дни святого счастия
 
Возникнет над землёй
 
Великого безвластия
 
Согласный, вечный строй.
 
 
 
Не будет ни царящего,
 
Надменного меча,
 
Ни мстящего, разящего
 
Безжалостно бича.
 
 
 
В пыли не зашевелится
 
Вопрос жестокий: чьё?
 
И в сердце не прицелится
 
Безумное ружьё.
 
 
 
Поверженными знаками
 
Потешится шутя
 
В полях, шумящих злаками,
 
Весёлое дитя.
 
 
  
«Я спешил к моей невесте…»
 
 
 
Я спешил к моей невесте
 
В беспощадный день погрома.
 
Всю семью застал я вместе
 
   Дома.
 
 
 
Все лежали в общей груде…
 
Крови тёмные потоки…
 
Гвозди вбиты были в груди,
 
   В щёки.
 
 
 
Что любовью пламенело,
 
Грубо смято тёмной силой…
 
Пронизали гвозди тело
 
   Милой…
 
 
  
«Догорало восстанье…»
 
 
 
  Догорало восстанье, –
 
Мы врагов одолеть не могли, –
 
  И меня на страданье,
 
На мучительный стыд повели.
 
 
 
  Осудили, убили
 
Победители пленных бойцов,
 
  А меня обнажили
 
Беспощадные руки врагов.
 
 
 
  Я лежала нагая,
 
И нагайками били меня,
 
  За восстанье отмщая,
 
За свободные речи казня.
 
 
 
  Издевался, ругался
 
Кровожадный насильник и злой,
 
  И смеясь забавлялся
 
Беззащитной моей наготой.
 
 
 
  Но безмерность мученья
 
И позора мучительный гнёт
 
  Неизбежности мщенья
 
Не убьёт и в крови не зальёт.
 
 
 
  Дни безумия злого
 
Сосчитал уж стремительный рок,
 
  И восстанья иного
 
Пламенеющий день не далёк.
 
 
  
Жалость
 
 
 
Пришла заплаканная жалость
 
И у порога стонет вновь:
 
«Невинных тел святая алость!
 
Детей играющая кровь!
 
 
 
За гулким взрывом лютой злости
 
Рыданья детские и стон.
 
Страшны изломанные кости
 
И шёпот детский: „Это – сон?“»
 
 
 
Нет, надо мной не властно жало
 
Твоё, о жалость! Помню ночь,
 
Когда в застенке умирала
 
Моя замученная дочь.
 
 
 
Нагаек свист, и визг мучений,
 
Нагая дочь, и злой палач, –
 
Всё помню. Жалость, в дни отмщений
 
У моего окна не плачь!
 
 
  
Парижские песни
 
I
 
 
Раб французский иль германский
 
Всё несёт такой же гнёт,
 
Как в былые дни спартанский,
 
Плетью движимый, илот.
 
 
 
И опять его подруга,
 
Как раба иных времён,
 
Бьётся в петлях, сжатых туго,
 
Для утех рантьерских жён.
 
 
 
Чтоб в театр национальный
 
Приезжали, в Opéra,
 
Воры бандою нахальной,
 
Коротая вечера, –
 
 
 
Чтоб огни иллюминаций
 
Звали в каждый ресторан
 
Сволочь пьяную всех наций
 
И грабителей всех стран, –
 
 
 
Ты во дни святых восстаний
 
Торжество победы знал
 
И, у стен надменных зданий,
 
Умирая, ликовал.
 
 
 
Годы шли, – теперь взгляни же
 
И пойми хотя на миг,
 
Кто в Берлине и в Париже
 
Торжество своё воздвиг.