Том 2. Пламенный круг. Лазурные горы

  
«Никто не убивал…»
 
 
 
Никто не убивал,
 
Он тихо умер сам, –
 
Он бледен был и мал,
 
Но рвался к небесам.
 
 
 
А небо далеко,
 
И даже – неба нет.
 
Пойми – и жить легко, –
 
Ведь тут же, с нами, свет.
 
 
 
Огнём горит эфир,
 
И ярки наши дни, –
 
Для ночи знает мир
 
Внезапные огни.
 
 
 
Но он любил мечтать
 
О пресвятой звезде,
 
Какой не отыскать
 
Нигде, – увы! – нигде!
 
 
 
Дороги к небесам
 
Он отыскать не мог,
 
И тихо умер сам,
 
Но умер он как бог.
 
 
  
«Порочный отрок, он жил один…»
 
 
 
  Порочный отрок, он жил один,
 
В мечтах и сказках его душа цвела.
 
  В тоске туманной больных долин
 
Его подругой была ночная мгла.
 
 
 
  Она вплетала в его мечты
 
И зной и холод, – отраву злых болот.
 
  Очарованье без красоты!
 
Твои оковы никто не разорвёт.
 
 
  
«По тем дорогам, где ходят люди…»
 
 
 
По тем дорогам, где ходят люди,
 
В часы раздумья не ходи, –
 
Весь воздух выпьют людские груди,
 
Проснётся страх в твоей груди.
 
 
 
Оставь селенья, иди далёко,
 
Или создай пустынный край,
 
И там безмолвно и одиноко
 
Живи, мечтай и умирай.
 
 
  
«Этот зыбкий туман над рекой…»
 
 
 
Этот зыбкий туман над рекой
 
В одинокую ночь, при луне, –
 
Ненавистен он мне, и желанен он мне
 
Тишиною своей и тоской.
 
 
 
Я забыл про дневную красу,
 
И во мглу я тихонько вхожу,
 
Еле видимый след напряжённо слежу,
 
И печали мои одиноко несу.
 
 
  
«Моя усталость выше гор…»
 
 
 
Моя усталость выше гор,
 
Во рву лежит моя любовь,
 
И потускневший ищет взор,
 
Где слёзы катятся и кровь.
 
 
 
Моя усталость выше гор,
 
Не для земли её труды…
 
О, тёмный взор, о, скучный взор,
 
О, злые, страшные плоды!
 
 
  
«Если б я был к счастью приневолен…»
 
 
 
Если б я был к счастью приневолен,
 
Если б я был негой опьянён,
 
Был бы я, как цвет тепличный, болен
 
И страстьми безумными спалён.
 
 
 
Но легко мне: я живу печален,
 
Я суровой скорби в жертву дан.
 
Никаким желаньем не ужален,
 
Ни в какой не вдамся я обман.
 
 
 
И до дня, когда безмолвной тенью
 
Буду я навеки осенён,
 
Жизнь моя, всемирному томленью
 
Ты подобна, лёгкая, как сон.
 
 
  
«Грустные взоры склоняя…»
 
 
 
Грустные взоры склоняя,
 
Светлые слёзы роняя,
 
Ты предо мною стоишь, –
 
Только б рыданья молчали, –
 
Злые лобзанья печали
 
Ты от толпы утаишь.
 
 
 
Впалые щёки так бледны.
 
Вешние ль грозы бесследны,
 
Летний ли тягостен зной,
 
Или на грех ты дерзаешь, –
 
Сердце моё ты терзаешь
 
Смертной своей белизной.
 
 
  
«Суровый друг, ты недоволен…»
 
 
 
Суровый друг, ты недоволен,
 
  Что я грустна.
 
Ты молчалив, ты вечно болен, –
 
  И я больна.
 
 
 
Но не хочу я быть счастливой,
 
  Идти к другим.
 
С тобой мне жить в тоске пугливой,
 
  С больным и злым.
 
 
 
Отвыкла я от жизни шумной
 
  И от людей.
 
Мой взор горит тоской безумной,
 
  Тоской твоей.
 
 
 
Перед тобой в немом томленьи
 
  Сгораю я.
 
В твоём печальном заточеньи
 
  Вся жизнь моя.
 
 
  
«Я спал от печали…»
 
 
 
Я спал от печали
 
Тягостным сном.
 
Чайки кричали
 
Над моим окном.
 
 
 
Заря возопила:
 
«Встречай со мной царя.
 
Я небеса разбудила,
 
Разбудила, горя».
 
 
 
И ветер, пылая
 
Вечной тоской,
 
Звал меня, пролетая
 
Над моею рекой.
 
 
 
Но в тяжёлой печали
 
Я безрадостно спал.
 
О, весёлые дали,
 
Я вас не видал!
 
 
  
«Я лесом шёл. Дремали ели…»
 
 
 
Я лесом шёл. Дремали ели,
 
Был тощ и бледен редкий мох, –
 
Мой друг далёкий, неужели
 
Я слышал твой печальный вздох?
 
 
 
И это ты передо мною
 
Прошёл, безмолвный нелюдим,
 
Заворожённый тишиною
 
И вечным сумраком лесным?
 
 
 
Я посмотрел, – ты оглянулся,
 
Но промолчал, махнул рукой, –
 
Прошло мгновенье, – лес качнулся, –
 
И нет тебя передо мной.
 
 
 
Вокруг меня дремали ели,
 
Был тощ и бледен редкий мох,
 
Да сучья палые желтели,
 
Да бурелом торчал и сох.