Том 1. Книги стихов

  
Стихи. Книга третья
   
«Передрассветный сумрак долог…»
 
 
 
Передрассветный сумрак долог,
 
И холод утренний жесток.
 
Заря, заря, раскинь свой полог,
 
Зажги надеждами восток.
 
 
 
Кто не устал, кто сердцем молод,
 
Тому легко перенести
 
Передрассветный долгий холод
 
В истоме раннего пути.
 
 
 
Но кто сжимает пыльный посох
 
Сухою старческой рукой,
 
Тому какая сладость в росах,
 
Заворожённых тишиной!
 
 
  
«Побеждайте радость…»
 
 
 
Побеждайте радость,
 
Умерщвляйте смех.
 
Всё, в чем только сладость,
 
Всё – порок и грех.
 
Умерщвляйте радость,
 
Побеждайте смех.
 
 
 
Кто смеётся? Боги,
 
Дети да глупцы.
 
Люди, будьте строги,
 
Будьте мудрецы, –
 
Пусть смеются боги,
 
Дети да глупцы.
 
 
  
«В поле не видно ни зги…»
 
 
 
В поле не видно ни зги.
 
Кто-то зовёт: «Помоги!»
 
   Что я могу?
 
Сам я и беден, и мал,
 
Сам я смертельно устал,
 
   Как помогу?
 
 
 
Кто-то зовёт в тишине:
 
«Брат мой, приблизься ко мне!
 
   Легче вдвоём.
 
Если не сможем идти,
 
Вместе умрём на пути,
 
   Вместе умрём!»
 
 
  
«Отвори свою дверь…»
 
 
 
  Отвори свою дверь,
 
И ограду кругом обойди.
 
  Неспокойно теперь, –
 
Не ложись, не засни, подожди.
 
 
 
  Может быть, в эту ночь
 
И тебя позовёт кто-нибудь.
 
  Поспешишь ли помочь?
 
И пойдёшь ли в неведомый путь?
 
 
 
  Да и можно ли спать?
 
Ты подумай: во тьме, за стеной
 
  Станет кто-нибудь звать,
 
Одинокий, усталый, больной.
 
 
 
  Выходи к воротам
 
И фонарь пред собою неси.
 
  Хоть бы сгинул ты сам,
 
Но того, кто взывает, спаси.
 
 
  
«Я лицо укрыл бы в маске…»
 
 
 
Я лицо укрыл бы в маске,
 
Нахлобучил бы колпак,
 
И в бесстыдно-дикой пляске
 
Позабыл бы кое-как
 
Роковых сомнений стаю
 
И укоры без конца, –
 
Все, пред чем не поднимаю
 
Незакрытого лица.
 
 
 
Гулкий бубен потрясая
 
Высоко над головой,
 
Я помчался б, приседая,
 
Дробь ногами выбивая,
 
Пред хохочущей толпой.
 
Вкруг литого, золотого,
 
Недоступного тельца,
 
Отгоняя духа злого,
 
Что казнит меня сурово
 
Скудной краскою лица.
 
 
 
Что ж меня остановило?
 
Или это вражья сила
 
Сокрушила бубен мой?
 
Отчего я с буйным криком
 
И в безумии великом
 
Пал на камни головой?
 
 
  
«Для чего в пустыне дикой…»
 
 
 
Для чего в пустыне дикой
 
Ты возник, мой вешний цвет?
 
Безнадёжностью великой
 
Беспощадный веет свет.
 
 
 
Нестерпимым дышит жаром
 
Лютый змей на небесах.
 
Покоряясь ярым чарам,
 
Мир дрожит в его лучах.
 
 
 
Милый цвет, ты стебель клонишь,
 
Ты грустишь, ты одинок, –
 
Скоро венчик ты уронишь
 
На сухой и злой песок.
 
 
 
Для чего среди пустыни
 
Ты возник, мой вешний цвет,
 
Если в мире нет святыни,
 
И надежды в небе нет?
 
 
  
«В одежде пыльной пилигрима…»
 
 
 
В одежде пыльной пилигрима,
 
Обет свершая, он идёт,
 
Босой, больной, неутомимо,
 
То шаг назад, то два вперёд, –
 
И, чередуясь мерно, дали
 
Встают всё новые пред ним,
 
Неистощимы, как печали, –
 
И всё далек Ерусалим…
 
 
 
В путях томительной печали,
 
Стремится вечно род людской
 
В недосягаемые дали,
 
К какой-то цели роковой.
 
И создаёт неутомимо
 
Судьба преграды перед ним,
 
И всё далек от пилигрима
 
Его святой Ерусалим.
 
 
  
«Вижу зыбку над могилой…»
 
 
 
Вижу зыбку над могилой,
 
Знаю, – мать погребена,
 
И ребёнка грудью хилой
 
Не докормит уж она.
 
Нет младенца в колыбели,
 
Крепко спит в могиле мать, –
 
Только зимние метели
 
Станут зыбку подымать.
 
 
 
Эта зыбка и могила, –
 
В них мой образ вижу я:
 
Умерла былая сила,
 
Опустела жизнь моя, –
 
Кто-то вынул сон прекрасный
 
Из души моей больной,
 
И томит меня безгласной,
 
Бездыханной тишиной.
 
 
  
«На нем изношенный кафтан…»
 
 
 
На нем изношенный кафтан
 
  И шапка колпаком,
 
Но весь он зыбкий, как туман,
 
  И нет лица на нём.
 
 
 
Не слышно голоса его,
 
  Не видно рук и ног,
 
И он ступить ни у кого
 
  Не смеет на порог.
 
 
 
Не подойдёт и не пройдёт
 
  Открыто впереди, –
 
Он за углом в потёмках ждёт,
 
  Бежит он позади,
 
 
 
Его никак не отогнать,
 
  Ни словом, ни рукой.
 
Он будет прыгать да плясать
 
  Беззвучно за спиной.