Стрелец. Сборник № 2
Вот история «неудач» Достоевского, А. Григорьева, Страхова, всех этих «слабых сердец», этих «бедных людей».
— Толпа похожа на женщину: она не понимает любви к себе (Страхов. Григорьев, Достоевский).
Она просит хлыста и расправы.
— «Фу, какая ты баба», хочется сказать человечеству.
Федор Сологуб
Поклонение (из Рэмбо)
Моей сестре Луизе Ванаен де Ворингем: — ее голубой чепец, повернутый к Северному морю. — За утонувших.
Моей сестра Леонии Обуа д'Асби. Бay — летняя трава, гудящая и вонючая. — За лихорадку матерей и детей.
Лулу, — демону, который сохранил вкус к ораториям времени Друзей и своего неоконченного воспитания. За людей! — Госпоже ***.
Подростку, которым я был. Этому святому старцу, скит и миссия.
Духу бедных. И очень высокому духовенству.
Также всякому культу в таком месте памятного культа и среди таких обстоятельств, что надо предать себя, следуя внушениям момента или даже нашему собственному серьезному пороку.
В этот вечер, в Сирсето высоких льдов, жирной, как рыба, и разрумяненной, как десять месяцев красной ночи — (его сердце янтарь и яспис). — за мою единственную молитву, немую, как области ночи, и предшествующую мужествам, более жестоким, чем полярный хаос.
Во что бы то ни стало и как бы то ни было, даже в метафизические путешествия. — Но уже не «тогда».
Владимир Маяковский
Анафема
НетЭто неправда!Нет!И ты?Любимаяза чтоза что же!Хорошоя ходиля дарил цветыя ж из ящиков не выкрал серебряных ложек!Белыйсшатался с пятого этажаВетер щеки ожегУлица клубилась визжа и ржаПохотливо взлазил рожок на рожокВознес над суетой столичной одуристрогоедревних икончелоНа теле твоем как на смертном одресердцедникончилоВ грубом убийстве не пачкала рук тыТыуронила только«постель как постельонфруктывино на ладони ночного столика».ЛюбовьТолько в моемвоспаленном мозгубыла тыГлупой комедии остановите ходСмотритесрываю игрушки-латыявеличайший Дон-КихотПомните. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .секундуусталый стал.Толпа орала:«марала!ма-ра-ламаа-раа-лаа!»ПравильноКаждогоктооб отдыхе взмолитсяоплюй в его весеннем днеАрмии подвижников обреченным добровольцампощады нетДовольно!Теперьклянусь моей языческой силою!дайтелюбуюкрасивую,юнуюдуши не растрачуизнасилуюи в сердце насмешку плюну ейОко за око!Севы мести в тысячу крат жниВ каждое ухо ввой«вся землякаторжникс наполовину выбритой солнцем головой»УбьетепохоронитевыроюсьОб камень обточатся зубов ножи ещеСобакой забьюсь . . . . . . . . . .Будубешеный!вгрызаться в ножищапахнущие потом и базаромНочью вскочитеЯзвалБелым быком возросМ у у у уВ ярмо замучена шея язванад нею смерчи мухЛосем обернусь,в проводавпутаю голову ветвистуюс налитыми кровью глазамиДа!Затравленным зверем над миром выстоюНе уйти человекуМолитва у рталег на плиты просящ и грязен он.. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .Солнцелучей не киньИссохните рекижажду утолить не дав емучтоб тысячами рождались мои ученикитрубить с площадей анафемуИ когдана веков верхи ставпоследний выйдет день им,. . . . . . . . . . . . . . .зажгусь кровавым видениемСветаетВсе шире разверзается неба ротНочьпьет за глотком глоток онОт окон зарево.От окон жар течетОт окон жидкое солнце льется на спящий городСвятая месть мояОпять над уличной пыльюступенями строк ввысь поведиДо края полное сердцевыльюв исповедиГрядущие люди!Кто вы?Вот явесьболь и ушибВам завещаю я сад фруктовыймоей великой душиНиколай Евреинов
Утонченный «гран-гиньоль»
Есть масса «вещей», в которых нам до ужаса совестно, до ужаса страшно самим себе признаться.