Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

  
Плачущий сад
 
 
 
Ужасный! — Капнет и вслушается:
 
Все он ли один на свете
 
Мнет ветку в окне, как кружевце,
 
Или есть свидетель.
 
 
 
Но давится внятно от тягости
 
Отеков — земля ноздревая,
 
И слышно: далеко, как в августе,
 
Полуночь в полях назревает.
 
 
 
Ни звука. И нет соглядатаев.
 
В пустынности удостоверясь,
 
Берется за старое — скатывается
 
По кровле, за желоб и через.
 
 
 
К губам поднесу и прислушаюсь:
 
Все я ли один на свете,
 
Готовый навзрыд при случае,
 
Или есть свидетель.
 
 
 
Но тишь. И листок не шелохнется.
 
Ни признака зги, кроме жутких
 
Глотков и плескания в шлепанцах,
 
И вздохов, и слез в промежутке.
 
 
  
Зеркало
 
 
 
В трюмо испаряется чашка какао,
 
Качается тюль, и — прямой
 
Дорожкою в сад, в бурелом и хаос
 
К качелям бежит трюмо.
 
 
 
Там сосны враскачку воздух саднят
 
Смолой; там по маете
 
Очки по траве растерял палисадник,
 
Там книгу читает Тень.
 
 
 
И к заднему плану, во мрак, за калитку
 
В степь, в запах сонных лекарств
 
Струится дорожкой, в сучках и в улитках
 
Мерцающий жаркий кварц.
 
 
 
Огромный сад тормошится в зале
 
В трюмо — и не бьет стекла!
 
Казалось бы, всё коллодий залил,
 
С комода до шума в стволах.
 
 
 
Зеркальная все б, казалось, на́хлынь
 
Непотным льдом облила,
 
Чтоб сук не горчил и сирень не пахла, —
 
Гипноза залить не могла.
 
 
 
Несметный мир семенит в месмеризме [364],
 
И только ветру связать,
 
Что ломится в жизнь и ломается в призме,
 
И радо играть в слезах.
 
 
 
Души не взорвать, как селитрой залежь,
 
Не вырыть, как заступом клад.
 
Огромный сад тормошится в зале
 
В трюмо — и не бьет стекла.
 
 
 
И вот, в гипнотической этой отчизне
 
Ничем мне очей не задуть.
 
Так после дождя проползают слизни
 
Глазами статуй в саду.
 
 
 
Шуршит вода по ушам, и, чирикнув,
 
На цыпочках скачет чиж.
 
Ты можешь им выпачкать губы черникой,
 
Их шалостью не опоишь.
 
 
 
Огромный сад тормошится в зале,
 
Подносит к трюмо кулак,
 
Бежит на качели, ловит, садит,
 
Трясет — и не бьет стекла!
 
 
  
«Ты в ветре, веткой пробующем…»
 
 
 
Ты в ветре, веткой пробующем,
 
Не время ль птицам петь,
 
Намокшая воробышком
 
Сиреневая ветвь!
 
 
 
У капель — тяжесть запонок,
 
И сад слепит, как плес,
 
Обрызганный, закапанный
 
Мильоном синих слез.
 
 
 
Моей тоскою вынянчен
 
И от тебя в шипах,
 
Он ожил ночью нынешней,
 
Забормотал, запах.
 
 
 
Всю ночь в окошко торкался,
 
И ставень дребезжал.
 
Вдруг дух сырой прогорклости
 
По платью пробежал.
 
 
 
Разбужен чудным перечнем
 
Тех прозвищ и времен,
 
Обводит день теперешний
 
Глазами анемон.
 
 
  
Определение поэзии
 
 
 
Это — круто налившийся свист,
 
Это — щёлканье сдавленных льдинок,
 
Это — ночь, леденящая лист,
 
Это — двух соловьев поединок.
 
 
 
Это — сладкий заглохший горох,
 
Это — слезы вселенной в лопатках [365],
 
Это — с пультов и флейт — Фигаро́
 
Низвергается градом на грядку.
 
 
 
Все, что ночи так важно сыскать
 
На глубоких купаленных доньях,
 
И звезду донести до садка
 
На трепещущих мокрых ладонях.
 
 
 
Площе досок в воде — духота.
 
Небосвод завалился ольхою,
 
Этим звездам к лицу б хохотать,
 
Ан вселенная — место глухое.
 
 
  
Определение творчества
 
 
 
Разметав отвороты рубашки,
 
Волосато, как торс у Бетховена,
 
Накрывает ладонью, как шашки,
 
Сон, и совесть, и ночь, и любовь оно.
 
 
 
B какую-то черную доведь [366],
 
И — с тоскою какою-то бешеной —
 
К преставлению света готовит,
 
Конноборцем над пешками пешими.
 
 
 
А в саду, где из погреба, со льду,
 
Звезды благоуханно разахались,
 
Соловьем над лозою Изольды
 
Захлебнулась Тристанова захолодь.
 
 
 
B сады, и пруды, и ограды,
 
И кипящее белыми воплями
 
Мирозданье — лишь страсти разряды,
 
Человеческим сердцем накопленной.
 
 
  
Еще более душный рассвет
 
 
 
Все утро голубь ворковал
 
У вас в окне.
 
На желобах,
 
Как рукава сырых рубах,
 
Мертвели ветки.
 
Накрапывало. Налегке
 
Шли пыльным рынком тучи,
 
Тоску на рыночном лотке,
 
Боюсь, мою
 
Баюча.
 
Я умолял их перестать.
 
Казалось — перестанут.
 
Рассвет был сер, как спор в кустах,
 
Как говор арестантов.
 
 
 
Я умолял приблизить час,
 
Когда за окнами у вас
 
Нагорным ледником
 
Бушует умывальный таз
 
И песни колотой куски,
 
Жар наспанной щеки и лоб
 
В стекло горячее, как лед,
 
На подзеркальник льет.
 
Но высь за говором под стяг
 
Идущих туч
 
Не слышала мольбы
 
В запорошенной тишине,
 
Намокшей, как шинель,
 
Как пыльный отзвук молотьбы,
 
Как громкий спор в кустах.
 
Я их просил —
 
Не мучьте!
 
Не спится.
 
Но — моросило, и, топчась,
 
Шли пыльным рынком тучи,
 
Как рекруты, за хутор, поутру,
 
Брели не час, не век,
 
Как пленные австрийцы,
 
Как тихий хрип,
 
Как хрип:
 
«Испить,
 
Сестрица».