Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

22 февраля, 1907
  
Чертовы качели
 
 
 
В тени косматой ели
 
Над шумною рекой
 
Качает черт качели
 
Мохнатою рукой.
 
 
 
Качает и смеется,
 
Вперед, назад,
 
Вперед, назад.
 
Доска скрипит и гнется,
 
О сук тяжелый трется
 
Натянутый канат.
 
 
 
Снует с протяжным скрипом
 
Шатучая доска,
 
И черт хохочет с хрипом,
 
Хватаясь за бока.
 
 
 
Держусь, томлюсь, качаюсь,
 
Вперед, назад,
 
Вперед, назад,
 
Хватаюсь и мотаюсь,
 
И отвести стараюсь
 
От черта томный взгляд.
 
 
 
Над верхом темной ели
 
Хохочет голубой:
 
«Попался на качели,
 
Качайся, черт с тобой».
 
 
 
В тени косматой ели
 
Визжат, кружась гурьбой:
 
«Попался на качели,
 
Качайся, черт с тобой».
 
 
 
Я знаю, черт не бросит
 
Стремительной доски,
 
Пока меня не скосит
 
Грозящий взмах руки,
 
 
 
Пока не перетрется,
 
Крутяся, конопля,
 
Пока не подвернется
 
Ко мне моя земля.
 
 
 
Взлечу я выше ели,
 
И лбом о землю трах.
 
Качай же, черт, качели,
 
Всё выше, выше… ах!
 
 
14 июня 1907
  
На Волге
 
 
 
Плыву вдоль волжских берегов,
 
Гляжу в мечтаньях простодушных
 
На бронзу яркую лесов,
 
Осенней прихоти послушных.
 
 
 
И тихо шепчет мне мечта:
 
«Кончая век, уже недолгий,
 
Приди в родимые места
 
И догорай над милой Волгой».
 
 
 
И улыбаюсь я, поэт,
 
Мечтам сложивший много песен,
 
Поэт, которому весь свет
 
Для песнопения стал тесен.
 
 
 
Скиталец вечный, ныне здесь,
 
А завтра там, опять бездомный,
 
Найду ли кров себе и весь,
 
Где положу мой посох скромный?
 
 
21 сентября 1915
Волга. Кострома — Нагорево
  
ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ [72]
   
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КОРМЧИЕ ЗВЕЗДЫ»
 
(1903)
   
Из цикла «Порыв и грани»
   
Покорность
 
 
И сердце вновь горит и любит — оттого,
 
Что не любить оно не может. [73]
 
Пушкин
 
 
Ты любишь горестно и трудно.
 
Пушкин
 
 
 
Иду в вечерней мгле под сводами древес.
 
Звезда, как перл слезы, на бледный лик небес
 
Явилась и дрожит… Иду, как верный воин, —
 
Устал — и мужествен. Унылый дух спокоен…
 
 
 
Эоны [74] долгие, светило, ты плывешь;
 
Ты мой летучий век, как день, переживешь;
 
Мы — братья чуждые: но мой привет печальный
 
Тебе сопутствует в твоей дороге дальной!
 
 
 
Светило братское, во мне зажгло ты вновь
 
Неутолимую, напрасную любовь!
 
Детей творения, нас, в разлученной доле,
 
Покорность единит единой вечной Воле.
 
 
 
Как осенью листы, сменяясь без конца,
 
Несутся смертные дыханием Отца;
 
Простертые, на миг соединяют руки —
 
И вновь гонимы в даль забывчивой разлуки…
 
 
 
Сосредоточив жар, объемлющий весь мир,
 
Мы любим в Женщине его живой кумир:
 
Но в грани существа безвыходно стесненный,
 
Наш тайный, лучший пыл умрет неизъясненный…
 
 
 
Иду. В лазури ночь и веет, и парит;
 
Светило вечное торжественней горит:
 
А долу дышит мгла, влажней густые тени,
 
И тленьем пахнет лес, подобный смертной сени.
 
 
 
Покорностъ! нам испить три чаши суждено:
 
Дано нам умереть, как нам любить дано;
 
Гонясь за призраком — и близким, и далеким, —
 
Дано нам быть в любви и в смерти одиноким.
 
 
  
Из цикла «Дионису»
   
Музыка
 
Голос музыки
 
 
Мой отец —
 
Оный алчущий бог, что нести восхотел
 
Воплощений слепых цветно-тканый удел,
 
Многострадную, страстную долю.
 
И поит он, и пенит сосуд бытия,
 
И лиют, не вместив, золотые края
 
Неисчерпно-кипящую волю.
 
Но, как облак златой,
 
Я рождаюсь из пены, в громах пролитой,
 
И несусь, и несу
 
Неизбытых пыланий глухую грозу,
 
И рыдаю в пустынях эфира…
 
 
Человеческий голос
 
 
И меня, и меня,
 
Ненасытного семя и светоч огня,
 
На шумящие бурно возьми ты крыла!
 
Как тебя,
 
Несказанная воля мне сердце зажгла;
 
Нерожденную Землю объемлю, любя, —
 
И колеблю узилище мира!
 
 
  
Листопад
 
 
 
В чаще багряной
 
Мраморный Пан [75]
 
С праздной свирелью
 
Дремлет у влаги:
 
«Дуй, Аквилон [76],
 
В мою свирель,
 
Мой сон лелея!
 
Ярче алейте,
 
Хладные зори,
 
Пред долгой ночью!
 
Дольше кружитесь,
 
Желтые листья,
 
Над влагой черной!
 
Ждет терпеливо
 
Судьбы неизбежной
 
Темное лоно…»
 
 
 
Желтые листья
 
Ветр гонит к поблекшему брегу;
 
Царственный лебедь скользит между них,
 
А важная Муза героев,
 
С мраморным свитком,
 
Вперила на волны
 
Незрящие зрящие очи —
 
И думает думу:
 
 
 
«Над темным лоном судеб,
 
Обагренным жатвой падучей
 
Мгновенной жизни,
 
Как царственный лебедь,
 
Скользит ваш смертный соперник,
 
Титаноубийцы, —
 
Среди поколений летучих —
 
Муж Рока! —
 
И мерит бестрепетным оком
 
 
 
Бездонные тайны;
 
И, в омут времен недвижимых
 
Глядясь, узнаёт
 
Лелеемый влагой дремучей —
 
Свой образ…»