Долг

- В германскую войну в каком полку? 
Фадейцев назвал полк. 
- Не помню. В каком чине? 
- Рядовой. 
- Э... 
Из сеней тоскливо, после продолжительного топтания: 
- Прикажете вывести? 
- Обожди. Хозяин, дай молока! 
Обливая бороду молоком, он долго и торопливо пил. Щелкнули на улице выстрелы. Чугреев отставил кринку. Сизые мухи (такие липкие бывают весенними вечерами почки осин) уселись по краю. 
Он грузно опустил руки на стол. 
- Несомненно, где-то я видел тебя и в чем-то важном... этаком важном... для меня... 
Он пощупал грудь. 
- Видишь, даже сердце заныло. У меня всегда... 
Старик опять грохнулся на колени. Он с умилением глядел на Фадейцева. 
- Так сын, говоришь? 
- А как же, батюшка, да ей же боженьки... 
- Колена тверже пяток - вставай! Допрошу в штабе и отпущу. Молись богу - пущай правду говорит... Идем! 
III 
Генерал Чугреев был слегка сед, размашист, немного судорожен в шаге. Комиссар Фадейцев - низенький, сутуловат. И так как всю жизнь приходилось ему подпольничать, то шаг у него был маленький, точно он боялся наступить кому-то на ноги. Ночь - сырая и ветреная, аспидно-синяя - рвала солому с крыши, хлипко гнула ее. У подбородка, у плеча нет силы снять соломинку, пахнущую грибами. Казаки отставали - шли только с ружьями наперевес двое. Штаб Чугреева в сельской школе. Подымаясь по ступенькам, спросил Чугреев: 
- Трусишь? 
- Одна смерть, - ответил звонко, по-митинговому, Фадейцев. Ходьба освежила, ободрила его, и перед расстрелом он решил крикнуть: "Да здравствует революция!" 
- Мы сегодня семьдесят два человека кокнули. Если сосчитаешь, то который по счету, а? Трусишь? 
Фадейцев смолчал. 
Парты сдвинуты к стенам, на полу (в пурпурово-голубом пятне) керосиновый фонарь. Пахло же в комнате не керосином, а мелом. Под ногами, точно известь в воде, шипели куски мела. Выпачканный в белом, спал подле классной доски лысый с ушами, похожими на переспелые огурцы. 
- Казначей. Спит. У большевиков спирт отбили, перепились. Зачем им возить с собой спирт, а? 
"Мы спиртом? У нас спирт? Сволочь!" - так крикнул бы адъютант Карнаухов. Фадейцеву опять на мгновение стало жалко Карнаухова. Он промолчал. 
Не давая заговорить, Чугреев сморщился и что-то показал пальцами над щекой. 
- Надоело мне все, садись. Трусишь? 
Стол шатался и скрипел. 
Чугреев тоже шатался; плечи у него вздрагивали; он зябко поджимал колени. Он спрашивал о германской войне, об офицерах, служивших в полках. 
Внезапно он вскочил: 
- Гагарин? Это какой, пензенский? 
- Не могу знать. 
Чугреев приблизил к нему сонные, цвета мокрого песка, глаза. 
- Я четыре ночи не спал... Меня надо титуловать. Забыл у большевиков? - Он быстро провел пальцем по подбородку Фадейцева. - Сегодня остригся, сказал он медленно и попросил назвать города, где бывал Фадейцев. 
- Тула... Воронеж... 
Чугреев остановил: 
- В каком году был в Воронеже? 
- В семнадцатом. 
- Месяц? 
- Январь, генерал. 
Чугреев, дергая руки по коленям, точно сметая пыль, хихикнул. Смешок у него неумелый, смешной, как будто разрывали бумагу. 
- Вспомнил!.. Я... 
Он, задевая рукой о парты, вытряс из какого-то мешка книгу, карандаши... Вырвал лист из входящего журнала. "Устав артиллерийской службы" запылен, засижен мухами. Сунул Фадейцеву устав. 
- Переписывай! Быстро, ну. 
Нарочито неумело, согнув палец и волоча за каждой буквой ладонь, Фадейцев начал писать. Буквы надобно выводить корявые, мужичьи, похожие на сучья. Буквы прыгали. Давило и прыгало сердце. Длинный человек через плечо заглядывал ему на бумагу. Сухо смеялся, словно вырывая лист. Стучал с силой рукояткой револьвера в стол, торопил. Карандаши крошились. Устав нескончаем. Фадейцев начал забывать, терять - какие нужно выводить буквы. Ему казалось, что та, которую он сейчас написал, прямее предыдущих, и он ломал их, нарочито округлял. Особенно плохо удавалось "о", то растянуто, как гримаса, то круглое, как кольцо, то согнуто - вытянуто, как стручок. Тоска!.. 
Неожиданно Чугреев откинул стул, топнул и закричал: 
- Пиши фамилию! Свою! 
И Фадейцев повел было "Фа...", но быстро перечеркнул и написал: "Алексей Бакушев". 
Чугреев вырвал бумажку и разгладил. 
- Превосходно. Фа... Фарисеев, например, или Фараончиков... Как? 
- Напугался, ваше... с испугу... Не фартит мне... 
- Знаем, голубчик, испуги ваши. Рассказывай о Воронеже. Гулял, пил в клубе... 
Он беспокойно понесся по комнате. 
- В клубе! В клубе!.. В январе в Воронеже, есть такое дело... Вспомнил, черт подери. Как фамилия, Фа-а... 
- Бакушев, ваше сиятельство. 
- А? Подожди, не мешай... сейчас припомню. Ты меня узнаешь... В клубе, январь семнадцатого года и я - князь Чугреев, а? 
Фадейцев размягчил щеки, выпрямил губы - улыбнулся. 
- Шутить изволите... 
Казначей принес самогон. Срывая ногу с ноги, разметывая пахнущие конями волосы, Чугреев говорил: 
- Слушайте! Я знаю много хороших офицеров из прекраснейших семей, они служат у большевиков... Одни - мобилизованы, другие - по слабости воли... Наконец, чтобы достичь такой ненависти, какая у меня, надо четыре года травить, гонять, улюлюкать на перекрестках в глаза, в рот харкнуть! Во-о... я сейчас в окно смотрю, а думаю - возможно ведь: в город или в отряды, которые ловят сейчас меня, мужик или казак скачет... и предаст!.. За хорошее слово предаст! Вы ведь тоже по слабости характера - к ним, а? А?.. Я завтра утром всех крестьян перепорю, а об вас узнаю... впрочем, ерунда! Вы понимаете, конечно, - меньше всего я могу добиться у крестьян они боятся меня, но верят в большевиков! Если б два года назад... Повторяю, вашей фамилии я не могу припомнить, - обстоятельства же нашей встречи мне ясны... 
Он быстро порылся в карманах и растерянно скривил усы. 
- У меня после одного случая в Чека подурнела память. Я полтора года ищу свою записную книжку... Итак! Десятого или девятого января семнадцатого года. Вы помните этот вечер? 
- Ничего... 
- Э, бросьте дурака ломать... в этот вечер я проиграл вам... я... 
Он сжал пальцами веки и, склоняясь длинным костлявым лицом к щекам Фадейцева, придушенно спросил: 
- Вы понимаете, понимаете... я... я... забыл, сколько вам проиграл. Сколько я проиграл?