Стихотворения

 
 
I'll penance do with farts and groans
 
Kneeling upon my marrowbones.
 
This very next lent I will unbare
 
My penitent buttocks to the air
 
And sobbing beside my printing press
 
My awful sin I will confess.
 
My Irish foreman from Bannockburn
 
Shall dip his right hand in the urn
 
And sign crisscross with reverent thumb
 
Memento homo upon my bum.
 
 
Flushing, September 1912
  
ГАЗ ИЗ ГОРЕЛКИ
 
 
 
Леди и дженты, вы в недоуменье:
 
Возможно ли небо- и землетрясенье
 
Из-за того, что польстил сатане
 
Ирландский писатель в чужой стране?
 
Лет десять назад он прислал мне опус —
 
С обеих сторон я глядел в телескопус
 
И прочитал все рассказы стократ,
 
Как вдоль-поперек, так вперед-назад.
 
Я издал бы их вплоть до последнего слова,
 
Но чудом, с благословенья Христова,
 
Вдруг прояснился бесовский язык,
 
И авторский умысел я постиг.
 
Да, я виноват перед милой Ирландией,
 
Честь ее, можно сказать, была в длани моей;
 
Всегда этот остров другим в назиданье
 
Ссылал таланты свои в изгнанье
 
И, кельтским юмором руководим,
 
Предавал вождей одного за другим.
 
Действительно, не остроумное ль дело
 
Швыряться известью в очи Парнелла?
 
И еще: осушил не ирландский ли ум
 
Римской барки протекший трюм?
 
Сам папа в долгу бы не мог быть большем,
 
Чем он теперь перед Билли Уолшем.
 
О Эйре, чистейшая страсть моя,
 
Страна, где Христос и Кесарь друзья!
 
 
 
 
Страна, где трилистник на воле в поле!
 
(Минутку, миледи, я вытру сопли.)
 
А критика — мне не поставит преград она:
 
Я печатал вирши Маунтени Маттона
 
И пьесу его, где всякий твердит:
 
«Недоделок», «дешевка» и «содомит»,
 
И комедию об апостоле Павле,
 
О чем-то таком — не о женских ногах ли, —
 
Сочинил ее Мур, он из джентов джент
 
И живет на свой законный процент;
 
Я печатал мистику — есть ли разница
 
Между ней и поваренной книгой Казинса, —
 
От них, говоря на родном языке,
 
Пардон, изжога в прямой кишке;
 
Я печатал фольклор, на Юге и Севере
 
Собранный Златоустейшей Грегори;
 
Я печатал писавших важно и глупо,
 
Я печатал Патрика чуть не Колумба;
 
Я печатал великого Джоя Синга,
 
Иже меж ангелов, как снежинка,
 
В пижонской сорочке, которую слямзил
 
Из чемодана с наклейкой «Маунзел».
 
И вот наконец подвожу я итог
 
На парне, одетом в австрийский желток,
 
Который несет итальянские мерзости
 
Джон-Уайзу Пауэру, О'Лири Кертису
 
И о Дублине пишет такой позор,
 
Что черный негр не возьмет в набор.
 
Свиная отрыжка! Да разве я трону
 
В печати памятник Веллингтону,
 
Сидни-Парейд, Сэндимаунтский трамвай,
 
 
 
 
Даунсовы лакомства, Уильямсов чай?
 
Да будь я проклят хотя б за желанье
 
Выдать ирландские наши названья!
 
Удивительно только, что этот нахал
 
Курчавой Лужи нигде не назвал.
 
Миледи, печатный станок не намерен
 
Порочить меня приютившую Эрин!
 
Себе я не враг — уж который год
 
Дела мои рыжий шотландец ведет:
 
Шотландцы бедные — нынче даже
 
У них нет Стюартов для продажи.
 
Как китайский шелк, моя совесть легка,
 
А душа снятого нежней молока.
 
Колумб свидетель моей уступки —
 
Я сотню скинул с него при покупке
 
Его несчастного «Айриш ревью».
 
Во как люблю я страну мою!
 
А кто-то там к эмигрантским невзгодам
 
Тащится поездом и пароходом —
 
Так я, чтоб умерить людские страданья,
 
Издаю нечитаемые расписанья;
 
И крыльцо моей фирмы — место для встреч,
 
Здесь ежевечерне играют в кетч
 
Одна добродетельная девица
 
И англичанин, чин из полиции,
 
Так что приезжий слышит все слухи
 
От грязной пьяной дублинской шлюхи.
 
Кто там сказал: не противься злу?
 
Я книгу его превращу в золу,
 
И ссыплю прах в кривобокую урну,
 
 
 
 
И каяться буду упрямо и бурно —
 
Трещать, кряхтеть, пищать в песнопеньях,
 
И все это стоя на тощих коленях,
 
В Великий пост я подставлю сам
 
Покаянный голый зад небесам
 
И, слезами в печатне моей обливаясь,
 
В ужаснейшем прегрешенье признаюсь.
 
И метранпаж мой из Беннокбурна
 
Окунет свою правую руку в урну
 
И начертает у всех на виду
 
Memento homo на голом заду.
 
 
Флашинг, сентябрь 1912
  
ECCE PUER
 
 
 
Of the dark past
 
A child is born;
 
With joy and grief
 
My heart is torn.
 
 
 
 
Calm in his cradle
 
The living lies.
 
May love and mercy
 
Unclose his eyes!
 
 
 
 
Young life is breathed
 
On the glass;
 
The world that was not
 
Comes to pass.
 
 
 
 
A child is sleeping:
 
An old man gone.
 
O, father forsaken,
 
Forgive your son!
 
 
(February 1932)
  
ЕССЕ PUER [3]
 
 
 
Дитя явилось
 
В юдоль скорбей:
 
Печаль и радость
 
В душе моей.