Вся моя жизнь: стихотворения, воспоминания об отце
7 февраля 1928 года пражская русская «общественность» все же отметила, хотя и скромно, 60-летний юбилей Ратгауза. Он получил также довольно много поздравлений из-за границы, из Парижа: от Ив. Бунина, И. Шмелева, Б. Зайцева и др. Особенно он радовался совершенно неожиданному длинному письму из Москвы от 2 февраля 1929 года, начало и конец которого привожу:
«Дорогой Даниил Максимович!
Сегодня случайно узнал о Вашем юбилее и т. к. я юбиляр опытный и испытавший это удовольствие уже дважды — то примите мое искреннее сочувствие…
…я должен сказать Вам, что в Вашей поэзии есть то, чего не у всех поэтов найдешь — их простота и сердце и вот за это я Вас и обнимаю хотя и мысленно, но крепко, крепко.
Душевно с Вами, М. Ипполитов-Иванов».
А дальше — из года в год — над отцом довлела тоска по Родине, нужда, угасание, тяжелая гипертония. И вот однажды — необъяснимый случай (совпадение?!). Как-то, в тридцатые годы, уже совсем больного отца друзья увезли к себе за город на машине. У них был радиоприемник (хоть и плохонький, но у нас в доме и такого не было). Они решили доставить отцу удовольствие: включили передачу из Советского Союза. И сквозь гул и треск помех совершенно отчетливо мы услышали пение. Певец исполнял романс П. Чайковского «Мы сидели с тобой». Отец вздрогнул, подался всем телом к приемнику. После «Мы сидели с тобой» тот же певец стал исполнять «Снова как прежде один»; комментариев не было, и мы решили, что эта передача посвящена 73 опусу романсов Чайковского (всех, написанных на слова Ратгауза). Но тут случилось непонятное (совпадение?), певец, также без комментариев диктора, запел романс Аренского «Не зажигай огня» — тоже на слова Ратгауза. Как назло помехи усилились, звук пропал и больше «поймать» советскую станцию не удалось. Отец долго молча сидел у затихшего приемника с глазами, полными слез. Долго, долго он вспоминал потом этот случай. С годами, особенно, возможно, и под влиянием моих, более прогрессивных настроений, его отношение к Советской власти несколько менялось, но известие о возвращении на Родину А. Куприна он принял без всякого воодушевления. «Зачем возвращаться на Родину полутрупом? Кому ты там такой нужен!» — говорил он.
Болезнь брала свое, с каждым годом все больше. Гипертония, давно уже осложнившаяся параличом, все усиливалась. Отец еле передвигался. Началось угасание. 6 июня 1937 года он умер и был похоронен в русском секторе Ольшанского кладбища в Праге (а не в Париже, как ошибочно указывается в Краткой Литературной Энциклопедии).
Можно не любить и не ценить Д. Ратгауза как поэта, но едва ли можно сомневаться в его искренности и оспаривать тот факт, что редко у какого и значительно более крупного поэта стихи обладали бы большей музыкальностью. И в этом его неоспоримая заслуга. Никто не может отрицать его неоценимого вклада в сокровищницу нашего русского искусства — и в частности, в вокальную музыку — вклада, который совершенно неоспорим и вечен.
Хочется в заключение привести слова самого Д. Ратгауза из стихотворения последних лет:
…Но, может быть, песня останетсяИль слово одно от меня.СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ (не вошедшие в данное бумажное издание)
«Нет, это совсем другое!..»
Нет, это совсем другое!.. —Это нежность и тихая грусть…Не любишь — так Бог с тобою!Не смотришь — не надо, пусть!..Это чувство безмерно святое…И в груди моей сказочный храм!И хочется только рукоюПровести по твоим волосам…ДНИ
Они тягучие, медлительно вялые…Они сверкающие безумной стрелой…Они какие-то скорбно усталые,Они орошенные тихой слезой,Они переполнены болью желания,Они возрастают в тоскливой тени…Они — ожидание, одно ожидание,Эти тоскливые, серые дни.В СУМРАКЕ
Тускнеет вечер. Вяло глохнут звуки,И только бьют часы в девятый раз.Ложится тень на стиснутые руки,И мягче, и светлей глубины глаз.Цветную лампу засветить нет силы,И сумрак вьется, тусклый и немой…Я с дрожью жду, когда твой голос милыйПроизнесет: «А мне пора домой…»И ты уйдешь. Задремлет вечер синийИ я скажу: «Он был в последний раз!»Но звезд ласкающих жемчужный инейНапомнит мне улыбку тихих глаз.НОЧЬЮ
Вновь вверху повиснет месяц старый,Пальцы мне положит на ресницы.Может быть, мне что-нибудь приснитсяВ странно-четкой полудреме жара.В небе талом ночь роняет бусыИ лицо за синей тканью прячет.В сотый раз я вспоминаю, плача,Незаслуженных обид укусы.Тишина, зловещая химера,Закружилась в пляске неизменной.Разве кто-нибудь во всей ВселеннойБоль мою великую измерит?..Месяц мутный лезет выше, выше;Тяжелеют пальцы на ресницах…Я одна. Я не могу молиться…Отвечай же, Господи, — Ты слышишь?!..БЕССОННИЦА
Бездомный ветер огибал углы,пошатываясь пьяною походкой.Во сне дышали люди. Город плылсквозь ночь огромной парусною лодкой.И люди спали. Мимо звезды шли,как корабли по голубой эмали,а мы, бессонные, считали кораблии звезды и шаги часов считали.И слушали, как пели поезда,в ночную уходящие пустыню;а грудь была торжественно пуста,и сердце рыбой билось на простынях.Волной качалась белая кровать,разверзлись небом парусные крыши,и в брызгах ночи родились слова,которых никогда никто не слышал.Рассвет закинул якорь у окна,спуская сети к нам на подоконник,и долго билась злая тишинав висках, у горла, на сырых ладонях.А утро, пахнущее ветром и углем,встречало нас гудком мотоциклиста,и город под сиреневым дождемна старую опять вернулся пристань.Но мы, певучие, чужими стали вдругпод этими крутыми облаками, —— усталым взглядом и бессильем руки непонятными стихами.