Архетип и символ

        (пропущено)
      
… к representations collectives (фр. «коллективным представлениям»), в которых оно обозначает 
      только ту часть психического содержания, которая еще не прошла какой-либо сознательной 
      обработки и представляет собой еще только непосредственную психическую данность. Архетип как 
      таковой существенно отличается от исторически сформировавшихся или переработанных форм. На 
      высших уровнях тайных учений архетипы предстают в такой оправе, которая, как правило, 
      безошибочно указывает на влияние сознательной их переработки в суждениях и оценках. 
      Непосредственные проявления архетипов, с которыми мы встречаемся в сновидениях и видениях, 
      напротив, значительно более индивидуальны, непонятны или наивны, нежели, скажем, мифы. По 
      существу, архетип представляет то бессознательное содержание, которое изменяется, становясь 
      осознанным к воспринятым; оно претерпевает изменения под влиянием того индивидуального 
      сознания, на поверхности которого оно возникает  [31].
То, что подразумевается под «архетипом», проясняется через его соотнесение с мифом, тайным 
      учением, сказкой. Более сложным оказывается положение, если мы попытаемся психологически 
      обосновать, что такое архетип. До сих пор при исследовании мифов удовлетворялись солярными, 
      лунарными, метеорологическими и другими вспомогательными представлениями. Практически не 
      обращалось внимания на то, что мифы — в первую очередь психические явления, выражающие 
      глубинную суть души. Дикарь не склонен к объективному объяснению самых очевидных вещей. 
      Напротив, он постоянно испытывает потребность или, лучше сказать, в его душе имеется 
      непреодолимое стремление приспосабливать весь внешний опыт к душевным событиям. Дикарю 
      недостаточно просто видеть, как встает и заходит Солнце, — эти наблюдения внешнего мира 
      должны одновременно быть психическими событиями, т.е. метаморфозы Солнца должны представлять 
      судьбу Бога или героя, обитающего, по сути дела, в самой человеческой душе.
Все мифологизированные естественные процессы, такие, как лето и зима, новолуние, дождливое 
      время года и т.д. не столько аллегория  [32] самих 
      объективных явлений, сколько символические выражения внутренней и бессознательной драмы души. 
      Она улавливается человеческим сознанием через проекции, т.е. будучи отраженной в зеркале 
      природных событий. Такое проецирование лежит у самых оснований, а потому потребовалось 
      несколько тысячелетий истории культуры, чтобы хоть как-то отделить проекцию от внешнего 
      объекта. Например, в астрологии дело дошло до абсолютной дискредитации этой древнейшей 
      «scientia intutiva», поскольку психологическая характерология не была отделена от звезд. 
      Тот, кто еще верит сегодня — или уверовал заново — в астрологию, почти всегда возвращается к 
      древним предрассудкам о влиянии созвездий. Но каждому, кто способен исчислить гороскоп, должно 
      быть известно, что во времена Гиппарха Александрийского день весеннего равноденствия был 
      установлен в 0° Овна. Тем самым, любой гороскоп основывается на произвольно выбранном знаке 
      Зодиака, так как со времен Гиппарха весеннее равноденствие сместилось в силу прецессии по 
      меньшей мере к началу Рыб.
Субъективность первобытного человека столь удивительна, что самым первым предположением 
      должно было бы быть выведение мифов из его душевной жизни. Познание природы сводится для него, 
      по существу, к языку и внешним проявлениям бессознательных душевных процессов. Их 
      бессознательность представляет собой причину того, что при объяснении мифов обращались к чему 
      угодно, но только не к душе. Недоступным пониманию было то, что душа содержит в себе все те 
      образы, из которых ведут свое происхождение мифы, что наше бессознательное является действующим
      и претерпевающим действия субъектом, драму которого первобытный человек по аналогии 
      обнаруживал в больших и малых природных процессах  [33]. 
      «В твоей груди звезды твоей судьбы», — говорит Зени Валленштейну; чем и довольствовалась вся 
      астрология, когда лишь немногие знали об этой тайне сердца. Не было достаточного ее понимания, 
      и я не решусь утверждать, что и сегодня что-либо принципиально изменилось в лучшую сторону.
Родоплеменные учения священно—опасны. Все тайные учения пытаются уловить невидимые душевные
      события и все они претендуют на высший авторитет. Это в еще большей мере верно по отношению к
      господствующим мировым религиям. Они содержат изначально тайное сокровенное знание и выражают 
      тайны души с помощью величественных образов. Их храмы и священные писания возвещают в образе и 
      слове освященные древностью учения, сочетающие в себе одновременно религиозное чувство, 
      созерцание и мысль. Необходимо отметить, что чем прекраснее, грандиознее, обширнее становится
      этот передаваемый традицией образ, тем дальше он от индивидуального опыта. Что-то еще 
      чувствуется, воспринимается нами, но изначальный опыт потерян. Почему психология является 
      самой молодой опытной наукой? Почему бессознательное не было уже давно открыто, а его 
      сокровища представали только в виде этих вечных образов? Именно потому, что для всего душевного 
      имеются религиозные формулы, причем намного более прекрасные и всеохватывающие, чем 
      непосредственный опыт.
Если для многих христианское миросозерцание поблекло, то сокровищницы символов Востока 
      все еще полны чудес. Любопытство и желание получить новые наряды уже приблизили нас к ним. 
      Причем эти образы — будь они христианскими, буддистскими или еще какими-нибудь, — являются
      прекрасными, таинственными, пророческими. Конечно, чем привычнее они для нас, чем более они 
      стерты повседневным употреблением, тем чаще от них остается только банальная внешняя сторона 
      и почти лишенная смысла парадоксальность. Таинство непорочного зачатия, единосушность Отца и 
      Сына или Троица, не являющаяся простой триадой, не окрыляют более философскую фантазию. Они
      стали просто предметом веры. Неудивительно поэтому, что религиозная потребность, стремление 
      к осмыслению веры, философская спекуляция влекут образованных европейцев к восточной символике, 
      к грандиозным истолкованиям божественного в Индии и к безднам философии даосов Китая. Подобным 
      образом чувство и дух античного человека были захвачены в свое время христианскими идеями. 
      И сейчас немало тех, кто поначалу поддается влиянию христианских символов — пока у них не 
      вырабатывается кьеркегоровский невроз. Или же их отношение к Богу вследствие нарастающего 
      обеднения символики сводится к обостренному до невыносимости отношению «Я» — «Ты», чтобы затем
      не устоять перед соблазном волшебной свежести необычайных восточных символов. Искушение 
      такого рода не обязательно оканчивается провалом, оно может привести к открытости и 
      жизненности религиозного восприятия. Мы наблюдаем нечто сходное у образованных представителей 
      Востока, которые нередко выказывают завидное понимание христианских символов и столь 
      неадекватной восточному духу европейской науки.
Тяга к вечным образам нормальна, для того они и существуют. Они должны привлекать, 
      убеждать, очаровывать, потрясать. Они созданы из материала откровения и отображают 
      первоначальный опыт божества. Они открывают человеку путь к пониманию божественного и 
      одновременно предохраняют от непосредственного с ним соприкосновения. Благодаря тысячелетним
      усилиям человеческого духа эти образы уложены во всеохватывающую систему мироупорядовающих 
      мыслей. Они предстают в то же самое время в виде могущественного, обширного, издревле 
      почитаемого института, каковым является церковь.