Человек и сверхчеловек

деньгами; потом ко мне за чемоданом; потом к вам за чемоданом; потом 
вы побьете рекорд Лондон - Дувр или Лондон - Фолкстон; потом через 
Ламанш и что есть мочи в Марсель, в Гибралтар, в Геную - в любой порт, 
откуда можно отплыть в магометанскую страну, где мужчины защищены от 
женщин. Стрэйкер. Шутите! Тэннер (решительно). Не верите? Оставайтесь дома. Я поеду один. (Включает 
мотор.) Стрэйкер (бежит за ним). Эй! мистер! минутку! стойте! (На ходу прыгает в 
машину.) 
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ 
Вечер в горах Сьерра-Невады. Отлогие бурые склоны; на 
клочках обработанной земли вместо яблонь - масличные 
деревья, на невозделанной почве вместо дрока и 
папоротника - редкие кактусы. Дальше живописная и 
величественная цепь крутых каменистых вершин, порой 
обрывающихся в пропасть. Отнюдь не дикая природа, скорее 
изысканный горный ландшафт, созданный рукой эстета. Нет 
вульгарного изобилия растительности: каменные кручи даже 
рождают невольно мысль о бесплодии. Испанское 
великолепие и испанская скудость во всем. Немного 
севернее того места, где шоссе на одном из перевалов 
пересекает туннель железной дороги Гренада - Малага, 
находится один из горных амфитеатров Сьерры. Если 
встать у открытого конца подковы, то чуть правей, под 
обрывом, видна романтическая на вид пещера - на самом 
деле заброшенная каменоломня; слева невысокая скала, 
откуда хорошо просматривается дорога, огибающая 
амфитеатр; ее профиль выровнен с помощью насыпей и 
кое-где каменных мостиков. Со скалы наблюдает за дорогой 
человек, не то испанец, не то шотландец с виду. 
Вероятно, это испанец, потому что на нем плащ испанского 
горного пастуха, и, по-видимому, он чувствует себя в 
Сьерра-Неваде, как дома; но все же он очень похож и на 
шотландца. В лощине, неподалеку от входа в 
пещеру-каменоломню, вокруг тлеющей кучи валежника и 
сухих листьев непринужденно расположилась группа людей, 
как бы позируя в роли живописных бандитов, удостоивших 
Сьерру чести служить им красочным фоном. На самом деле в 
них нет ничего живописного, и горы только терпят их 
присутствие, как лев терпит блох. Английский полисмен 
или инспектор попечительства о бедных счел бы их шайкой 
бродяг или трудоспособных нищих. 
Такое определение не столь уж уничижительно. Всякий, 
кому приходилось наблюдать жизнь бродяг или посещать 
отделение для трудоспособных в работном доме, 
согласится, что далеко не все социальные отщепенцы 
пьяницы и нравственные уроды. Кое-кто из них попросту 
оказался неподходящим для того класса, в котором 
родился. Одни и те же свойства характера из 
образованного джентльмена делают художника, а 
необразованного чернорабочего могут привести к положению 
трудоспособного нищего. Среди обитателей работных домов 
многие просто бездельники по натуре; но некоторые попали 
туда потому, что у них хватило силы воли пренебречь 
социальными условностями (несомненно, отражающими 
интересы налогоплательщиков), которые требуют, чтобы 
человек жил тяжелым и мизерно оплачиваемым трудом, и, 
объявив себя неимущими, отправиться в работный дом, где 
на законном основании получать от государства кров, 
одежду и пищу, гораздо лучшие, чем он мог бы добыть для 
себя сам, и притом с гораздо меньшей затратой усилий. 
Когда человек, родившийся поэтом, отказывается от места 
в маклерской конторе и голодное существование на чердаке 
за счет бедной квартирной хозяйки, друзей или 
родственников предпочитает работе, которая ему не по 
нутру; или когда дама из общества, потому лишь, что она 
дама из общества, любую форму паразитической зависимости 
готова принять охотнее, чем место кухарки или горничной, 
- мы относимся к ним весьма снисходительно. Такого же 
снисходительного отношения вправе требовать 
трудоспособный нищий и его кочевая разновидность 
бродяга. 
Далее: чтобы сделать свою жизнь сносной, человек, 
одаренный воображением, должен располагать досугом для 
рассказывания самому себе сказок и, кроме того, 
находиться в таких условиях, которые поддавались бы 
прикрасам воображения. Положение неквалифицированного 
рабочего таких возможностей не дает. Мы безобразно 
эксплуатируем рабочих; и если человек отказывается 
терпеть эксплуатацию, никто не вправе утверждать, 
будто бы он отказывается от честного труда. Необходимо 
достигнуть полной ясности в этом вопросе, прежде чем 
продолжать пьесу; только тогда можно будет наслаждаться 
ею не лицемеря. Будь мы людьми разумными и 
дальновидными, четыре пятых из нас предъявили бы 
государству требование о призрении и разнесли бы в щепы 
весь общественный строй, что привело бы к самым 
благодатным и оздоровляющим результатам. Если мы этого 
не делаем, то лишь потому, что все мы, подобно муравьям 
или пчелам, трудимся не рассуждая, в силу инстинкта или 
привычки. Поэтому, когда вдруг является среди нас 
человек, который умеет и хочет рассуждать и который 
вправе сказать нам по кантовской формуле "Если бы все 
поступали, как я, мир был бы вынужден перестроиться 
заново и уничтожить рабство и нищету, существующие лишь 
потому, что все поступают, как вы", - отнесемся к этому 
человеку с уважением и серьезно призадумаемся, не 
последовать ли его примеру. Таким человеком является 
трудо-способный, мысле-способный нищий. Будь это 
джентльмен, всяческими усилиями добивающийся пенсии или 
синекуры, никому бы и в голову не пришло осудить его за 
то, что при альтернативе - жить ли за счет общества или 
позволить обществу жить за твой счет - он решил, что 
глупо выбирать из двух зол то, которое для тебя лично 
является большим. 
Поэтому мы можем без всякого предубеждения отнестись к 
бродягам Сьерры, чистосердечно признав, что у нас и у 
них одна цель: быть рыцарем удачи, и что разница в 
положении и методах лишь дело случая. Быть может, одного 
или двух из этих бродяг было бы целесообразно умертвить