Путешествие на край ночи

- Ты спасла мне жизнь, Елочка. Я живу благодаря тебе!
Глядя на меня сияющими глазами, она махнула рукой:
- Да ну… Оставь, милый! Мы же товарищи!
- Да, — сказал я. — И как товарищ, спасенный тобой в борьбе, делаю тебе предложение: врезайся в сечу глубже!
Иоланта побледнела. Широко открыла глаза.
- Ну?
- Ты должна выйти замуж. За пожилого итальянского полковника, шефа итальянской разведки против Гитлера. Он часто уезжает в Рим и в Кельн, где проживает его родственница, жена тамошнего обер-банфюрера, он ими завербован. У полковника великолепная военная информация. Ты сделаешь оттиски ключей от сейфа и будешь впускать меня по ночам. Я буду фотографировать всю его добычу.
- А я?
- Что ты?
- А я должна выполнять роль его жены?
- Да.
Мы долго молчали. Когда пауза стала нестерпимой, я сказал:
- Но ведь ты не молилась же на мой портрет все эти годы работы в разведке. Какая разница…
Она тяжело подняла веки. Глаза показались мне странными.
- Ах, вот что. Разница есть, и жаль, что ты ее не понял. Очень жаль.
- Иола, но…
- Когда нужен ответ?
- Завтра.
- Постой. Вопрос: Борис Берман и оба наши генерала отправили бы в чужую постель своих жен?
- Дался тебе этот Борис! Что нам до него? Ты так хорошо говорила о смерти в победе, помнишь? А теперь тебе нужен кто-то для примера… Пусть Борис живет, как хочет. Наше дело свое, нашенское. Или вперед — или назад. Мы отвечаем за свои души.
- Это ты хорошо сказал, — проговорила Иоланта, смотря вдаль, поверх моей головы. — Больше такой любви никто не может иметь, чем тот, кто отдает душу свою за других…
Я вдруг вспомнил: "Люблю лишь тебя, и вся моя иная любовь — только ничто". И эти слова, так мучившие меня столько лет, вдруг потеряли былое значение, показались такими обыденными, мелкими… Они точно уходили вдаль, пока не растворились в серой мгле прошлого.
А ночью Иоланта вдруг разбудила меня. Очевидно, я очень крепко спал и не слышал ни ее рыданий, ни предшествующих слов. Открыл глаза, увидел, что свет в комнате зажжен, Иоланта торопливо одевается и, захлебываясь слезами, кричит мне:
- Не знаю, б. дь Эдда Муссолини или нет, но ты хочешь сделать меня б…ю! Как ты посмел?.. Причем здесь твои звонки с дороги? То вынужденная необходимость… Одиночество… А здесь — проституция!
Я сел на постели. Неожиданный поворот. Гм… Скверно получилось! В порыве раздражения человек может сделать шаг, последствия которого окажутся непоправимыми. В разведке это так. Нужно задержать ее, успокоить. Под последней елью на дороге к перевалу, в жестяной коробке из-под конфет лежат пять паспортов…
- Елочка, успокойся. Возьми себя в руки! Пойми, что проституция — это тоже социальная необходимость, и никто не упрекает…
Натягивая на себя узкое платье, Иоланта просунула голову и руки вперед, долго путалась в складках, наконец, высунула лохматую голову в прорезь и, глотая ручьи слез, завизжала:
- Ты посылаешь меня… с каким-то полковником!
Она употребила очень грубое выражение.
Обтянула платье по фигуре, утерла слезы рукавом, схватила чемодан за ручку, выволокла его на середину комнаты, раскрыла шкаф и стала хватать свои платья, швырять их в чемодан, все время громко всхлипывая. Вдруг остановилась, повернулась ко мне и крикнула по-английски:
- You bastard, lousy son of a bitch! (Ты подлец и негодяй! — 
Ред.)
Упала перед чемоданом на колени и уткнулась лицом в мятую груду ткани.
Видя, что дело зашло слишком далеко, я решился на отчаянный шаг: сел на пол рядом, взял ее за плечи и как мог деликатнее, спокойнее и короче рассказал о своей связи с Фьореллой Империали. Конечно, выпустив конец этой скверной истории, он говорил против нас, против этой подлой работы и оказался бы для Иоланты нужным аргументом.
- Ты видишь, Елочка, что мы оба в данном случае жертвы. Но жертвы добровольные. Слышишь — 
добровольные.
 Мы взошли на костер для самосожжения во имя победы нашего дела.
По мере того как я говорил, всхлипывания прекратились. Иоланта успокоилась, и я мысленно вздохнул с облегчением. И только хотел было сказать: "Ну вот, все устроилось", и встать с колен, как Иоланта подняла лицо. Я замер: это было то самое прежнее лицо слепой или ясновидящей, которое я впервые увидел много лет тому назад и затем забыл; — оно не выражало ничего, пустые, широко раскрытые глаза цвета льда смотрели поверх этого мира в мир иной и видели потустороннее.
Она спокойно поднялась. Сказала по-английски:
- Простите, пожалуйста. Отодвиньтесь немного. Спасибо. — И стала укладывать платья обратно в шкаф: поднимет, встряхнет, снимет соринки, разгладит складочки и аккуратно одно за другим вешает на плечики.
Не оборачиваясь, через плечо:
- Это было в нашу первую брачную ночь?
- Да.
Молчание. Иоланта спокойно закрывает шкаф.
- И в месяцы наших прогулок, когда мы нашли друг друга и растворились один в другом?
- Да.
Иоланта раздевается, ложится в постель.
- Могу потушить лампу?
Мы лежим рядом в постели. С открытыми глазами. В темноте Иоланта говорит по- английски:
- Вы — герой. Но, надеюсь, вы понимаете, что между нами все кончено. Вы достигли своего: я стану женой полковника Вивальди. Но одновременно перестаю быть вашей. Вы — страшный человек. Не прикасайтесь ко мне. Вы — убийца.
- Кого же я убил, Иола?
- Меня.
Я не собираюсь писать о советской разведке и о моей работе в ней, поражать читателя невероятными похождениями и выставлять себя как героя: я пишу о жене и о разведке упоминаю лишь в минимальной степени, только чтобы изобразить нашу тогдашнюю жизнь, ее характер, если хотите — ее стиль. Никто меня не только не уполномочил раскрывать секреты, но даже не разрешал писать вообще, и поэтому я принял меры к тому, чтобы сказать нужное и, в то же время ничего не раскрыть. Это старые дела, вероятно, они никакой ценности теперь не имеют. Но долг остается долгом, и я его выполняю. Как? Сейчас объясню.
Начав писать о своей работе в разведке, я решил описывать действительные факты так, чтобы при проверке они оказались бы ложью и навели бы проверяльщика на неверный след. Во-первых. Действие перенес в разбитые и побежденные страны наших врагов, — в Италию Муссолини и Германию Гитлера, или страны, где буржуазный режим уже свергнут, например, в Чехословакию. Таким образом, буржуазные правительства западных стран никогда не смогут использовать мои воспоминания как основание для расследования или протеста. Во-вторых, все иностранные фамилии заменены. Я стал перебирать классиков, и у Шиллера нашел подходящую фамилию для одной женщины, перед которой и теперь, сорок лет спустя, готов стать на колени и просить прощения — графиня Империали; о ней я писал раньше. Для одного мужчины я взял фамилию итальянского композитора — Вивальди. Графа, найденного для нас Гришкой, назвал Эстергази, и хотя он был венгр, в действительности и его фамилия звучала иначе. И так я поступал во всех случаях без исключения. Даже девушке моей первой любви дал фамилию Оберон, в честь шекспировского Эльфа, хотя она умерла, близких родственников у нее нет и можно было бы назвать ее настоящую фамилию — Камерон.
Наши советские имена и фамилии оставлены подлинные: Пепик, Эрика, Клявин, Берман, Базаров, Малли и другие. Некоторые персонажи, например Носик, остались без фамилий; так лучше, безопаснее. Те, кого не следует ни жалеть, ни опасаться, названы прямо и точно — Эдда Муссолини, Умберто Савойский, граф Чано. Названия городов иногда заменены. Черт побери, в самом деле — Локарно или Лугано, не все ли равно? Оба городка прелестны и расположены рядом…