Вамбери

Это было откровением, которое поразило Вамбери. Его всегда тянуло на Восток. Ему всегда снились пустыни и пальмы. Не там ли он найдет многое множество языков и племен? Там он научится понимать всех, на каком бы языке ни говорил человек. Там он найдет этих старых мадьяр из Азии. И он ушел потрясенный.
Когда звезды встали над его головой, он сел у канавы при дороге и дал слово, что больше не будет толкаться в учебные заведения. Судьба загнала его в Будапешт. Тогда еще он назывался просто Пешт.
Самое грязное и самое шумное кафе в Пеште — кафе Орчи. Там собираются приехавшие из провинции кулаки и фермеры. Там стояла особая скамейка. На эту скамейку, как невольники, садились учителя, ждавшие, чтобы их наняли куда-нибудь в отъезд.
Много раз сидел на этой скамейке Вамбери, много раз уходил он с нее и возвращался снова. Тюки оскорблений перетаскали его молодые плечи, но иногда он выручал и деньги.
Тогда была передышка. Он покупал себе потрепанные брюки и даже раза два сходил в театр.
Ученье он не прекращал ни на минуту. Он учился языкам днем и ночью, в поле, в сарае — везде, где можно было раскрыть книгу и положить бумагу. Он заучивал по сто слов в день. Как самоучка он коверкал слова, приходилось их переучивать снова, — он переучивал по два, по три раза.
Он читал Пушкина по-русски, Андерсена — по-датски, Данте — по-итальянски, Хайяма — по-персидски, Сервантеса — по-испански.
При таком терпении ничто ему не было трудно. Слова чужих стран входили в его голову как бы играя. Он забавлялся их пестротой и музыкой. Он видел их, как видят картины или статуи. Они прыгали перед ним, и каждое означало что-нибудь новое, еще неизвестное ему.
Если ему удавалось ненадолго получить себе комнату, он увешивал ее плакатами, на которых писал кратко по-турецки или по-персидски, чтобы никто не мог прочесть: "Работай, всегда работай, будь настойчив — стыдись!"
Он сам задавал себе уроки и, если не приготавливал их к сроку, оставлял себя без обеда.
Но жить становилось все труднее. Люди вокруг него жили в тяжелой, безвыходной нищете. Он решил ехать на Восток.
Деньги не любили его. Ему удалось в Вене достать угол на улице Трех Барабанов, где он переходил с хлеба на воду и худел, как котенок.
Квартирная хозяйка благоволила к нему. Иногда она приходила и становилась перед ним с заложенными за спину руками и тихими овечьими глазами смотрела на него.
— Когда вы встанете на ноги, Вамбери? — спрашивала она.
— Я уже стою на них, — отвечал он, — и ничто не сможет меня сбить с них.
Он вспомнил сломанный свой костыль и улыбнулся. — А это что у вас? допытывалась она, заглядывая в тетрадь, испещренную заметками в клетках.
— Я отмечаю всякий день, дорогая фрау Шенфильд, все, что я должен сделать. Если я не сделаю в течение месяца всего, что я должен сделать, я 1-го числа объявляю себе выговор.
— Вы странный человек, Вамбери, — говорила хозяйка и уходила, недоумевая.
И снова шатался Вамбери всюду, собирая гроши на жизнь, и много людей, как песок, пропустил он сквозь свои руки. Время шло.
Однажды весной он вошел к фрау Шенфильд. Она обрадовалась ему и хотела угостить его кофе, но он отказался.
— Вы торопитесь, Вамбери? — спросила она. — Может быть, приехала ваша матушка? — Она давно умерла, фрау Шенфильд. — Тогда вы, может быть, спешите к своей невесте? — спросила она с улыбкой.
— Нет, — отвечал Вамбери, — я еду в Турцию, в Константинополь.
  
ГЛАВА ВТОРАЯ
 
 
 
Когда тоскует конь,
 
Он бьет копытом пол
 
Он непонятно зол,
 
Но ты коня не тронь,
 
Но ты коня не бей,
 
А выведи на луг.
 
А ты возьми седло
 
И выбери страну,
 
Дай шпоры скакуну
 
Увидишь, что болезнь,
 
Что всю болезнь его
 
Как ветром унесло.
 
 
ГРОМАДНЫМ, многоцветным лагерем раскинулся Константинополь. На холмах подымались похожие на шатры мечети. Как копья, в небо торчали белые минареты.
Ржание вьючных животных наполняло улицы. Их было так много, что казалось, будто вся страна куда-то переселяется.
Рядом с толстыми, раззолоченными людьми жили голые грязноволосые нищие, покрытые рубцами и ранами. У ног прохожих дымились жаровни.
Проходили красные, как раки, и синие, как павлины, солдаты. Дворцы султана были отгорожены от всех золочеными решетками. По зеленой воде Босфора бежали, обгоняя друг друга, остроносые лодки. Под их веслами в прозрачной воде играли диковинные рыбы.
Стук копыт, крики торговцев, приветствия и брань оглушали новичка.
В маленькой прохладной кофейне сидели греки, турки, арабы и персы.
На возвышение поднялся худой, смуглый, хромой человек. Наступила тишина. Не слышно было даже шороха передаваемых наргиле и чашек.
Человек читал нараспев с гортанными ударениями отрывки "Ашик-Гариба" ("Влюбленный иностранец"). Слушатели вскрикивали от удивления и восхищения. Кто это? — спрашивали они хозяина, — кто это? И тогда хозяин кофейни говорил с улыбкой: — Это один венгерец, он только что приехал в Стамбул и уже говорит по-нашему, как эфенди. Это не человек, а чудо.
Вамбери кончил стихи. Ему поднесли кебаба и пастирмы (жареного и копченого мяса).
Вамбери съел и ушел в соседнюю кофейню. Он жил, как хромая, смуглая птица, перелетая из одной улицы в другую, с базара на базар, и, так же как птица, зарабатывал себе на хлеб пением.
Потом он шел к венгерцу Песпеки, своему другу, в разрушенный домишко, на пустырь. У них на двоих был один ободранный диван.
— Одна половина ваша, — предложил ему Песпеки, — другая моя. Это называется цареградской роскошью.
— Но здесь очень холодно, — сказал Вамбери, — нет ли у вас какого-нибудь старого тряпья?
Песпеки с грустной улыбкой вытащил из угла большое пыльное знамя.
— Накройтесь этим, это вас наверно согреет. Под этим знаменем мы дрались за свободу Венгрии… Больше у меня ничего нет
Но знамя, согревавшее когда-то сердца, больше не грело. Оно уже стало простым куском материи.
С первыми лучами солнца Вамбери вскакивал и шел в город. Здесь перед ним лежал Восток, и он был нужен этому Востоку.
Слава об иностранце, говорящем по-турецки лучше турка, облетела город. С ним искали знакомства. Вамбери зазывали к себе чиновники и паши, чтобы у него учиться языкам Европы. Прошло четыре года.
Казалось, колесо судьбы круто повернулось. Из худого, скромного молодого человека Вамбери превратился за это время в здорового, сытого турка. С ним говорили писатели и министры.
Мидхат-паша, всесильный зять султана, рассуждал с ним о падении Ислама, о происках французов и англичан, об истории Турции. За его знание турецкого языка и турецкого быта он дал ему имя Решад-эфенди, что значит "верный".
— Почему вы не хотите поступить к нам на службу? — спрашивали его.
— Не для этого я боролся, чтобы после десяти лет голода и холода, обладая знанием десяти языков, засесть в кабинет чиновником. Я не могу принять службу султана — я состою на службе у человечества. С каждой новой главой о Турции я вписываю главу в историю человечества. Я привык бегать, и от сидения у меня затекают ноги. А потом я еще не видал Востока…
Турки качали головами и говорили, что он лукавей шайтана.
Однажды он шел по берегу Босфора через высокую зеленую рощу. Под деревьями сидел старый турок и сжимал в одной руке трубку с опиумом, а в другой держал чашку с кофе, размахивая ею по воздуху, чтобы охладить.
За деревьями прятались уличные мальчишки, следя за ним с хохотом.
Турок накурился опиума так, что ничего не понимал. Мальчишки подбирались к нему, втыкали в чашку длинные соломинки и высасывали кофе.