Сокровище царя Камбиза
Я проспал всю ночь до половины девятого — из-за ослабленного состояния и пустого желудка аспирин, возможно, подействовал более сильно. Но пробудиться для нового дня в непроглядной тьме этой молчаливой могилы оказалось одним из самых ужасных испытаний, когда-либо выпадавших на мою долю.
Три горошинки драже отчасти улучшили мое состояние, и я начал планировать день. Сначала часок походить, затем, если получится, немного попеть, потом пересказать все стихи, которые я смогу вспомнить, и попытаться решать в уме все арифметические задачи, приходящие в голову. Если повезет, такой программы хватит, чтобы продержаться до полудня, но я чувствовал, что вряд ли дотяну и до десяти часов. Я застонал от жалости к себе и готов был опять заплакать.
Чтобы отвлечься от таких мыслей, я принялся торопливо расхаживать по камере, но, не сделав и двух десятков поворотов, был вынужден остановиться. Муки голода давали о себе знать, и при всяком движении желудок пронзала резкая боль. Я лег на спину, расстегнул одежду и массировал живот до тех пор, пока у меня не заломило запястья. Боль слегка унялась, и я смог сделать две тысячи шагов, убив таким образом часть дня.
С пением вообще ничего не вышло, так как горло пересохло настолько, что мне не удавалось издать ни одной чистой ноты. В сравнении со вчерашним концертом мои усилия казались такими жалкими, что в конце концов я ограничился нашептыванием слов себе под нос и повторением рефрена в уме. Перебрав все песни, которые помнил, я перешел к решению арифметических задач, но единственное, что пришло на ум, было: «если селедка и полселедки стоят три полупенни…» — и ответ я знал заранее. К одиннадцати часам я начал что-то лепетать, но вскоре, совершенно неожиданно, уснул.
Проснулся я в половине четвертого. Я находился в гробнице уже более двух суток, точнее — пятьдесят один час с половиной.
Я судорожно делал сосательные движения ртом, и, положив в него горошинку драже, с большим усилием перевернул ее языком.
Вечер, казалось, никогда не наступит. Я изо всех сил старался не смотреть на часы слишком часто, но в интервале от половины четвертого до шести мне никак не удавалось делать это реже, чем раз в восемь минут. Я принимался ходить взад и вперед, прикладывался спать, а то просто сидел, уставившись в окружавшую меня черноту, и глотал, глотал, глотал истощающуюся слюну, пытаясь облегчить напряжение в постепенно сжимающемся горле. Большую часть этого времени я, вероятно, пребывал в своего рода прострации, терзаемый болями в желудке и неутолимой жаждой.
В начале вечера я заставил себя еще раз обдумать свое положение, результатом чего явился жуткий приступ отчаяния. Теперь я был уверен, что Уна никогда не вернется.
За истериками следовали периоды прояснения, но тогда ум затуманивала боль в желудке. Все попытки успокоить боль с помощью массажа были безуспешны, и час за часом я лежал в полубессознательном состоянии, стеная и бессвязно бормоча потрескавшимися и распухшими губами.
Я не имел представления, как долго все это длилось, но где-то чуть позже десяти часов пришел в себя и, как мог, постарался взять себя в руки. Я чувствовал, что иначе наверняка сойду с ума. Я даже подумал было достать перочинный нож, вскрыть вены и позволить вытекавшей крови принести мне последнее облегчение. Но была уже ночь, а я твердо верил, что если они вообще когда-нибудь придут, то непременно ночью. Нечеловеческим усилием я отогнал соблазн самоубийства и решил попробовать продержаться еще десять часов, если хватит сил.
Разум мой опять ослабел, и стали возникать странные видения: передо мной лежал связанный О’Кив, и я изо всех сил бил его по голове; Уна стала Клеопатрой и восседала на троне Египта, а я был Цезарем и ее любовником; я вновь оказался в Англии, во времена, когда еще не стал изгоем, и устраивал для своих друзей вечеринку у «Квалино»; я опять находился на дипломатической службе, мне еще не было сорока, но я уже поднялся до поста британского посла в Берлине и своими блестящими действиями предотвратил новую мировую войну…
Видения угасли, и я уснул. Меня разбудил пронзительный крик.
Глава XXI. СПАСЕНИЕ
Одна-единственная ниточка надежды, что я наконец услышу этот крик, удерживала меня от падения в бездну безумия на протяжении всех шестидесяти казавшихся бесконечными часов моего заточения в гробнице.
И теперь он прозвучал, как зов трубы. Я моментально вскочил на ноги и уперся плечом в огромный кусок гранита, часть расколовшейся крышки гроба, которую мне удалось подвинуть на самый край Она наклонилась и с грохотом, от которого, казалось, содрогнулся склеп, упала на пол.
В следующую секунду из коридора донесся еще один крик, но в отличие от предыдущего, низкого и гортанного, этот был высок и пронзителен. За ним последовали еще крики и топот ног, характерный для бегущих в панике.
Я чувствовал легкость в голове, в ушах стоял звон, а толстый, распухший язык приклеился к небу пересохшего рта. На секунду я потерял ориентацию, промахнулся мимо свечи и принялся лихорадочно шарить руками в темноте. Но необходимо было действовать спокойно. На чаше весов находились жизнь и смерть.
Я нашел свечу, зажег ее и вышел в коридор. То, что я соорудил там двумя днями раньше, когда мог еще мыслить логически, находилось у стены.
Взглянув на свое произведение, я не удивился, что оно вселило такой ужас в Уну и Сайда Установив один на другом обломки каменной крышки гроба, я соорудил некое подобие столба, прислоненного к стене коридора. Натянув на него свою рубашку и кальсоны, увенчал все это белой панамой. Весьма условно, с помощью пыли и слюны, размалевав ее широкую тулью, я попытался придать ей подобие человеческого лица.
Повернув из коридора, Сайд и Уна должны были неожиданно увидеть прямо перед собой это чучело, преградившее им путь. В неверном свете свечи они, похоже, приняли его за мой призрак. Грохот упавшей крышки гроба должен был завершить впечатление: мой рассерженный дух здесь и готов отомстить убийцам.
Думаю, подобное подействовало бы не только на суеверных египтян, но даже на зачерствелых европейских преступников.
В отдалении еще слышался стук камешков, скатывающихся по крутым ступенькам из-под бегущих ног.
Я не сомневался, что они не остановились, чтобы убрать мостик, но все же испытал огромное облегчение, обнаружив его на месте. Теперь все зависело от того, как быстро они придут в себя и запрут ли железную решетку. Пытаясь подстегнуть их, я попробовал кричать, но из растрескавшихся губ вырывался только хриплый шепот Лишившись голоса, я все же старался произвести как можно больше шума, громко топая по каменному полу и ударяя рукой по стенам.
Наконец чуть потянуло свежестью, и я понял, что приближаюсь к входу. Решетка была открыта, и вскоре я уже стоял на дне глубокой ямы и глядел вверх на острые скалы и мерцавшие в вышине звезды.
Я отдал бы все на свете, чтобы лечь на камни и вдыхать свежий ночной воздух, столь ароматный после затхлой и душной атмосферы гробницы. Однако опасность еще не миновала. Если они вернутся и найдут меня здесь, то просто перережут мне глотку, поскольку в теперешнем состоянии я не смог бы оказать серьезного сопротивления.
Трудно вспомнить, как мне удалось взобраться по лестнице. Много раз я мог сорваться и сломать шею, но в конце концов все-таки очутился наверху. В свете звезд я различил каменистую тропинку, идущую по оврагу и дальше, вдоль обрыва. Я пошел по ней, постоянно спотыкаясь, падая, ползя на четвереньках и вновь вставая. И каждое усилие отнимало остатки сил.
Последние метры я буквально катился по тропинке на дно долины. Пройдя затем до гробницы Тутанхамона, я вскарабкался на другой склон, что едва не доконало меня, и оказался около сторожки. В полном изнеможении, опустившись на крыльце на колени и не в состоянии издать ни звука, я колотил кулаками в деревянную дверь, пока не разбудил сторожей.
Мне повезло, что они были арабами, — европейцы могли дать мне вдоволь напиться и этим наверняка убили бы меня. Но арабы просто омыли мне лицо и губы, зная, как обращаться с человеком, найденным в пустыне и умирающим от жажды. Один из них положил в чашку горстку свежих фиников, добавил немного воды, размял их в жидкую кашицу и заставил меня проглотить ее крохотными порциями. Когда я справился с этим, мне позволили выпить несколько капель эвианской воды, взятой из запасов археологов. Только после этого боль в желудке слегка утихла, и я мгновенно заснул.