Смертельный выстрел

Когда же часы пробили полночь, а его все еще не было, ею начала овладевать серьезная тревога. Молодая девушка не могла и не посмела бы отлучиться в такой поздний час. Не могло этого быть и потому, что Армстронги, как известно всему соседству, должны были уезжать рано утром. Обитатели плантации давно уже удалились на покой, и причиной отсутствия ее сына не могло быть свидание. Что-нибудь другое должно было задержать его. Что же? Время от времени она вскакивала с места, выходила за дверь, долго всматривалась в дорогу, шедшую мимо ворот коттеджа, и прислушивалась, не раздается ли шум шагов. С вечера было совсем темно, теперь же луна сияла в полном блеске, но, несмотря на это, на дороге никого и ничего не было видно.
Час ночи, а тишина все та же. Сердце матери сжалось, и она с большой тревогой стала ходить и прислушиваться к малейшему звуку, доносившемуся к ней из лесу.
Два часа! А сына все еще нет!
— Где мой Чарльз? Что могло задержать его?
Почти те же слова, которые произносила Елена Армстронг несколько часов тому назад, но только в другом месте… слова, вызванные разными чувствами, но одинаково чистыми и беззаветными. Возлюбленная считала себя осмеянной, забытой; мать мучилась предчувствием, что у нее нет больше сына.
Прошел еще час, и вот почти перед самым рассветом мистрис Кленси увидела вбежавшую через ворота собаку с обрывком веревки на шее и узнала в ней любимую охотничью собаку сына. Появление собаки, обрызганной грязью и запачканной кровью, открыло ей ужасную истину. Усталая от бессонной ночи, измученная ожиданием, она не в силах была выдержать этого рокового удара. Как подкошенная, свалилась она на землю, где ее увидела единственная оставшаяся еще у нее невольница, которая подняла ее и отнесла в дом.
Последний взгляд на любимые места.
В то время как служанка хлопотала около своей госпожи, все еще не приходившей в сознание, с дороги донесся стук колес проезжавшего мимо тяжелого воза и крики погонщиков.
Запряженная четырьмя сильными мулами фура была нагружена всевозможной домашней утварью. Рядом с ней шел кучер-негр, а за ним еще несколько темнокожих слуг.
Едва этот поезд скрылся из виду, как на дороге показался другой экипаж — на этот раз более легкая повозка, запряженная парой кентуккских лошадей. Кожаный верх повозки был откинут, и всех сидящих было ясно видно. На козлах сидел черный кучер, и рядом с ним девушка-мулатка. Это была Джулия.
На заднем сидении мы узнали бы еще одно знакомое лицо. Только выражение его грустное и расстроенное. Так же печальны были лица двух остальных пассажиров — полковника и другой его дочери.
Они ехали по дороге в Натчез, откуда намеревались направиться в Техас, а в фуре, проехавшей перед ними, они увозили все, что неумолимый кредитор дозволил им взять из дорогого для них дома.
Полковник сидел грустный, низко опустив голову. В первый раз в жизни он чувствовал себя глубоко униженным, и это чувство заставило его выехать так рано: он старался избегнуть встречи со знакомыми лицами, боялся видеть их огорченными. К тому же еще одно обстоятельство вынуждало спешить: пароход отходил из Натчеза на заре и необходимо было поспеть в город к этому времени.
Старшая дочь плантатора грустила не меньше его, имея на то свою причину.
Всю ночь Елена не сомкнула глаз ни на минуту и теперь лицо ее было мертвенно-бледным, под лихорадочно блестящими глазами лежали темные круги. Она не обращала внимания ни на что встречавшееся по дороге и едва отвечала на замечания сестры, с которыми та время от времени обращалась к ней, очевидно, желая развлечь ее. Но и у самой Джесси, всегда веселой, было тяжело на душе: ей не хотелось расставаться с домом, где она выросла, и страшно было заглянуть в будущее, где, вместо роскоши и довольства, их, вероятно, ожидают многие лишения, как и предупреждал ее отец.
Елена вовсе не думала о перемене жизни, она не боялась бедности и примирилась бы со всеми лишениями, лишь бы Чарльз оставался верен ей! Но он изменил, и теперь ничто уже не интересовало ее. Она чувствовала, что не может ни забыть его, ни простить, и горе с новой силой охватило ее, когда повозка поравнялась с фермой Кленси. Елена думала: «Вот здесь спит тот, кто на всю жизнь сделал меня несчастной. Неужели он может спать?»
Чувство ее было так сильно, что, несмотря на все старания, она не могла скрыть его, и счастье, что отец, поглощенный собственным горем, не обратил внимания на дочь. Сестра же заметила ее волнение и угадала причину, но не сказала ничего, зная, что есть минуты, когда выражение участия даже самого близкого человека бывает неуместным.
Джесси была рада, когда дом и ферма Кленси скрылись из виду.
Если бы Елена могла проникнуть через стены этого белого домика и увидела лежавшую в постели, по-видимому, мертвую или умирающую женщину, и рядом другую постель, нетронутую, если бы кто-нибудь мог сказать девушке, что тот, кто привык спать в этой постели, теперь лежал в холодном болоте, под темным сводом кипарисов. Удар был бы не менее силен, но она перенесла бы его легче, в сердце не осталось бы той горечи, которая наполняла его теперь.
Но Елена не знала ничего из случившегося — ни кровавой драмы, разыгравшейся на опушке леса, ни грустной сцены на ферме. Знай она все это, она тоже плакала бы, как теперь, прощаясь взором с жилищем своего милого, но плакала бы от горя, а не от досады.