Завещание бессмертного

– Один, два! – торжественно провозгласил он, выливая воду в пифос и с удовлетворением заметил испуг на лице вошедшей ключницы.
– Три, четыре! – радостно прокричал он, через несколько минут, убеждаясь в том, что воды в пифосе не убавилось.
– Пять, о, великий Зевс! Шесть, несравненная Афина!
– Семь, да будет вечно славно это истинно счастливое число! Восемь!!
Через два часа, как и обещал бывший водонос, пифос был полон. Эвбулид, убедившись, что больше в него не войдет ни капли воды, поставил кувшины на пол и поднял на ключницу измученные, но сияющие глаза:
– Ну, так что у нас сегодня на обед?
– На, миленький! – процедила сквозь зубы ключница, подавая Эвбулиду половину лепешки и горсть гнилого чеснока. И когда тот принялся за еду, мстительно усмехнулась:
– А когда понесешь воду в поле, передай моему бывшему водоносу Сиру, что я очень соскучилась по нему и буду умолять управляющего о его скорейшем возвращении в дом. Уж я откормлю его здесь, миленького, уж откормлю на славу!
 
3. Месть старухи
 
Так протянулось несколько недель, и наступил десий – месяц, когда весна переходит в лето.
Ключница, казалось, больше не замечала Эвбулида, срывая зло на привратниках, рабынях и поварах. За это время он сильно похудел, заметно спал с лица, на подбородке и щеках наметилась жесткая курчавая бородка.
Черпая в прудке воду, он с грустью отмечал, как меняется весь его облик еще недавно жизнерадостного, ухоженного цирюльниками и банщиками человека.
Он уже не смеялся, не радовался жизни. Зато научился беспрекословно выполнять приказания ключницы и старших поваров, кланяться управляющему, и благодаря этому его ни разу не привязывали к столбу, от которого с утра до вечера слышались вопли и стоны избиваемых плетьми рабов.
Все чувства Эвбулида притупились, взрыв ярости и негодования, из-за которого он в первый же день рабства едва не лишился жизни, сменился полным безразличием ко всему происходящему.
С раннего утра до захода солнца он носил кувшины, радуясь, когда они были пустыми, и, стискивая зубы, когда оттягивали руки.
Оказались свои маленькие прелести и в рабстве: когда в горсти гнилого чеснока случайно попадался свежий зубчик, когда по дороге к пруду он вдруг замечал блеснувшую в траве ягоду – уцелевшую случайно, потому что еще до его прибытия всю эту округу на коленях облазили вечно голодные рабыни и рабы.
И уж почти счастлив был Эвбулид, слыша сетования привратника, что еще один работник на полях умер от непосильного труда – пуховую подушку ему в Аид – и что всем им, домашним рабам, несказанно повезло: ведь скоро жатва, а за ней – вторая вспашка, которая, как известно, для лучшего выведения сорняков проводится в самый солнцепек. Тогда рабы – всем им по мягкой подушке – десятками и даже сотнями будут спускаться в Аид…
Так жил Эвбулид, страдая и тихо радуясь, изо дня в день выполняя ставшую для него привычной работу, и казалось, что так будет продолжаться всю его жизнь: ручей – кухня, кухня – ручей… обед на ходу и снова: пруд – поле, поле – пруд…
Беда пришла, по своему обыкновению, внезапно. Однажды к нему, возвращающемуся с ручья, подбежал привратник и закричал:
– Скорее, тебя вызывает управляющий!..
– Сейчас, – кивнул Эвбулид, – только воду донесу!
– Да ты что?! – опешил привратник, выбивая из рук Эвбулида кувшины. – Сам управляющий, сто медуз ему за шиворот!
Когда Эвбулид быстрыми шагами подходил к дому, навстречу выскочили два надсмотрщика.
– А ну, поторапливайся! Живей! Живей! – толкая в спину, они погнали его перед собой.
Эвбулид понял, что произошло что-то непоправимое.
И он не обманулся в своих предчувствиях. Сидевший за обеденным столиком в комнате, куда надсмотрщики втолкнули Эвбулида, управляющий поднял красные от постоянных попоек глаза и сощурил их на склонившегося в поклоне раба:
– Ага! Вот и он. Что это? – раздельно спросил он, доставая из гидрии за длинный хвост мышь и брезгливо бросая ее на стол.
Сидевшая рядом с Филагром молодая женщина с болезненным лицом – мать Публия – прижала ладонь ко рту. Публий с интересом поглядывал то на мокрую мышь, то на своего несостоявшегося грамматика.
– Ну? – побагровел Филагр. – Отвечай, со злым умыслом или случайно ты решил отравить сына нашего господина, его мать и меня – твоего управляющего?!
Понимая весь ужас своего положения, Эвбулид не в силах был отвести глаз от стола, уставленного жареным, вареным, тушеным мясом, запеченной рыбой, салатами, соусами, румяными пирожками.
Наконец взгляд его остановился на злосчастной мыши, и он растерянно пробормотал:
– Не знаю… Может, она случайно попала в кувшин, когда я набирал воду.
– Я говорила ему, я предупреждала его: носи, миленький, воду из дальнего родника, там и вода слаще, и рабы в нем не купаются! Так нет же, этот ленивый Афиней решил носить из ближнего, а в нем столько грязи, столько грязи, вон – даже мыши попадаются!
Управляющий перехватил взгляд ключницы на раба и усмехнулся в бороду:
– Да, этот ручей так близко, что в него даже попадают домовые мыши!
Однако ему не хотелось портить отношения со сварливой старухой, отливавшей для него в минуты безденежья вино из хозяйских амфор, и он добавил:
– Повара, наливавшего воду в гидрию, и Афинея – к столбу. Всыпать каждому по двадцать пять ударов – и на неделю в эргастул!
– И потом – на поля? – уточнила ключница.
– Зачем? – покачал головой управляющий. – Уверен, что это послужит им неплохим уроком!
– Только сначала пусть сделают то, что предназначалось для нас! – воскликнул Публий.
– Что именно? – не понял Филагр.
– Пусть сожрут эту мышь!
– Ах, мой миленький! – восхитилась ключница. – Ты будешь большим человеком, когда вырастешь!
– Справедливое решение! – наклонил голову управляющий и приказал надсмотрщикам: – Сарда сюда!
Вбежавший повар пал на колени перед столом и застыл в глубоком поклоне, как бы заранее соглашаясь на любое наказание.
Эвбулид расширенными глазами смотрел, как Публий, взяв нож, разрезал мышь пополам и протянул одну из половинок повару.
Не поднимая головы, тот покорно принял ее, глотнул и зажал кулаком рот, удерживая рвоту.
– На, запей! – управляющий с брезгливой гримасой протянул рабу кубок вина.
Сард проворно схватил кубок и, обливаясь, сделал несколько мучительных, шумных глотков.
– А теперь ты! – подошел к Эвбулиду Публий, протягивая окровавленный кусок со слипшимися волосами.
– Нет! – отшатнулся Эвбулид.
– А я говорю, ешь!
– Нет!
– Ешь!
Половинка мыши прижалась к самым губам Эвбулида. Он оттолкнул руку юноши и закрыл лицо ладонями, решив: пусть лучше его убьют, чем он падет до такой степени.
– Оставь его, Публий! – вдруг услышал он голос управляющего, открыл глаза и увидел усмехающееся лицо Филагра. – Разве ты не видишь, что этот Афиней сыт? Поэтому я изменяю свое наказание по отношению к нему! Дать ему пятьдесят ударов у столба и посадить на три недели в эргастул на одну воду, если он, конечно, хорошо будет вести себя! Если выживет – на поля его, как раз поспеет к началу второй вспашки!
– А водоносом, конечно же, прикажешь поставить снова Сира? – тут же осведомилась ключница.
– Ставь, кого хочешь, все равно они больше месяца у тебя не держатся! – махнул рукой управляющий и, осушив полный кубок вина, дал знак надсмотрщикам вывести из комнаты рабов.
 
4. Эргастул
 
Через полчаса окровавленного, бесчувственного Эвбулида втащили в эргастул и бросили на пол.
Придя в себя, он оглядел мрачные стены небольшого помещения, низкий потолок, земляной пол, на котором не было подстилки, и увидел над собой равнодушное лицо Сарда.
– Что со мной? – силясь повернуться на бок, прошептал он.
Сард помог ему и, деловито осмотрев иссеченную плетьми спину, ответил:
– Пятьдесят ударов.