Принц с опасной родословной
Пахоменко буркнул себе под нос что-то неопределенное.
– Ах ты, мерзавец! – взвизгнула бабка, видимо, она смогла различить слова. – Ну я тебе сейчас покажу!
Сухонькая невысокая старушка оказалась очень сильной. Несмотря на то что Гриша был практически в два раза больше ее и по весу, и по росту, она смогла стащить его с кровати, подставила ему свое плечо и потянула в ванную. Мне приказным тоном крикнула, чтобы включала холодную воду. Я побежала вперед и включила.
Затем с Гриши быстро сняли тренировочные, семейные и футболку и его самого скинули в ванну, которая для такого тела явно была маловата. Людмила Никифоровна окатила его холодной водой, Гриша заверещал, хотел выпрыгнуть из ванны, Людмила Никифоровна рявкнула мне: «Держи его!» – сама навалилась сверху. В итоге мы с ней тоже промокли, но результат был достигнут: Гриша вполне осмысленно посмотрел на меня. Моргнул, снова посмотрел.
– Ты?! – спросил. – Или белая горячка? – добавил более тихим голосом.
– Узнал? – проворковала Людмила Никифоровна. – Вот и хорошо. Это приличная девушка. В газете работает. По телевизору ее показывают. Я теперь смотреть буду – если только она не во время сериала идет. Ты когда идешь? Можешь там у начальства своего попросить, чтобы тебя на другое время перенесли? А ты, Гриша, знаешь, что она замуж пока не вышла? Так что ты, Гришуня, не теряйся. Тебе жениться надо. Матушка твоя покойница перед смертью меня просила за тобой присматривать. А я тоже старая. Мне вот тебя женить на хорошей девушке – и умирать можно спокойно. Гриша, ты помнишь: я не хочу, чтобы меня сжигали? Положишь меня на Серафимовском, рядом с Николаем Петровичем. Царствие ему небесное, святой человек был. – Людмила Никифоровна перекрестилась. – И закажешь нам одну плиту на двоих. Чтоб душевно написали… А то мне нынешняя плита не нравится. Я говорила сыну. А он свою шалаву послушал.
– Людмила Никифоровна, не могли бы вы мне рассольчика принести? – вклинился Гриша в эмоциональную бабкину речь.
– Да-да, конечно, милок. Понимаю, тебе надо. Сейчас-сейчас. А ты, Юля, помой-ка его пока, как следует.
И Людмила Никифоровна выпорхнула из ванны. Я стояла, прислонившись к стене с несколько обалделым видом. Мы встретилась глазами с Гришей, потом он вспомнил, что не одет, совершил странный прыжок, то есть попытался, – видимо, хотел дотянуться до своих штанов или хотя бы трусов, но поскользнулся и с грохотом рухнул в ванну, взвыл, выматерился, но больше ничего не успел – к нам ворвалась Людмила Никифоровна со стаканом рассола.
– Что такое? Григорий, ты что, к девушке приставать думал? Я понимаю, ты в тюрьме изголодался, но нельзя же так! Что девушка о тебе подумает?
– Дайте мне нормально помыться, – процедил Гриша. – Юля, выйди, пожалуйста.
– Да, правильно, – кивнула Людмила Никифоровна. – Нечего тебе, Юля, на голого мужчину смотреть. Молодая еще. И незамужняя.
Я процедила, что ничего нового не увидела, и сообщила: мне тридцать лет, после чего с большой радостью вышла в коридорчик и выдохнула воздух, приказывая себе успокоиться.
Помыв Григория продолжался минут двадцать при непосредственном участии Людмилы Никифоровны (в кухню, где опять обосновалась я, она не выходила), сквозь шум льющейся воды я слышала ее наставления Грише. Пахоменко молчал. Потом бабка, наконец, вышла – как я поняла, за чистой одеждой, еще минут через пять на кухне появились оба, причем Гриша побрился. Видимо, для представления потенциальной невесте, то есть мне.
Мы встретились с ним глазами. Я, конечно, предпочла бы побеседовать с ним без Людмилы Никифоровны, но предполагала, что это будет невозможно. Ан нет.
– Людмила Никифоровна, мне пива нужно выпить, – объявил Пахоменко. – Иначе ничего говорить не смогу.
Людмила Никифоровна попыталась его повоспитывать, но у нее ничего не получилось. Гриша объявил: идет к пивному ларьку и желает, чтобы я пошла с ним сопровождающей, – иначе он обязательно сцепится с мужиками.
– Правильно, – поддержала Людмила Никифоровна. – Сходите вместе.
Она перекрестила нас перед выходом. Гриша летел из квартиры на всех парах. Я с трудом за ним поспевала.
– У меня машина стоит за углом, – сообщила я. – Можем в ней посидеть. Или тебе в самом деле надо пива купить?
– Да нет, хватит уже. Пошли в машину.
Я вздохнула с облегчением.
– Думаешь небось: почему я у нее живу? – слегка усмехнувшись, спросил Пахоменко.
– Думаю, – признала я. – И не могу догадаться.
– А все равно мне было, понимаешь? Я как узнал, что Надька… Она ведь ко мне на все свидания ходила, передачки носила, ребята мне еще завидовали, а оказалось…
Он задумался. Мы сели в машину, я на всякий случай отъехала от дома подальше – чтобы не встретить Гришиных знакомых. Ведь Пахоменко здесь вырос и его тут знает каждая собака. А стекла у меня в машине нетонированные.
Он прикрыл глаза, потом начал говорить. О многом. О чем думал, пока у Хозяина был, о своих мечтах… Ему хотелось выговориться, причем так, чтобы выслушала его именно женщина. Общения с мужчинами за последние годы у него было предостаточно.
Он понял, насколько любит жену, только в «Крестах». А может, и полюбил ее по-настоящему только там, когда она на набережную ходила, на свиданки прорывалась. Понял, насколько нужны ему близкие люди. Самое ценное, самое дорогое, что есть у человека, – это родные и друзья. Деньги, власть, квартиры, машины, барахло там всякое – ерунда. Без всего можно прожить, человек – это такое существо, которое к любым условиям приспособиться может. Но думает о своих. Постоянно. Во сне их видит, такие детали вспоминает – сам удивляется. В тюрьме человек понимает, зачем была вся нервотрепка? Почему он когда-то проклинал жизнь? Жизнь на свободе. То денег было мало, то еще чего-нибудь. Чушь все это. Жизнь и свобода – вот что важно по большому счету.
На протяжении всего нашего разговора Пахоменко нервно курил. Он сказал, что прямо сегодня бросает пить – не навсегда, конечно, это невозможно, просто выходит из запоя. Нужно жить дальше. Ему уже работу предложили на мебельном производстве – приятель организовал, пока Григорий сидел. Вот Пахоменко к нему и собирается. Жена попросила развод, он согласился. Когда официально разведутся и она распишется с Виктором, своим нынешним сожителем, они сделают обмен: у Виктора комната в трехкомнатной квартире в «сталинском» доме. Григорий поедет туда.
Григорий выкурил еще одну сигарету, потом посмотрел на меня внимательно и спросил:
– Ты вообще почему меня нашла? Из-за интервью или интересует чего?
– Во-первых, на самом деле хотела поспрашивать для газеты. Во-вторых… Есть вопрос. Ты случайно не в курсе, кто такой Ящер?
Пахоменко уставился на меня с открытым ртом. Хорошо сигарету держал в руке в эту минуту, иначе бы она рухнула вниз и прожгла бы коврик или сиденье.
– Ты сама не знаешь, кто такой Ящер?! Юля, ты вчера много выпила?
– Пол-литра коньяка на двоих, – честно ответила я.
– Ну это детская норма, – автоматически сказал Григорий, потом снова удивленно посмотрел на меня. – Юля, я думал, если ты уж с ним не знакома лично, то уж по крайней мере знаешь, кто это.
– Знала бы – не спрашивала.
– Вообще-то он сейчас в «Крестах», – задумчиво продолжал Григорий. – Ты в курсе или и этого не знаешь?
– Это – знаю.
– Его подставили. В этом я твердо уверен. Могу для тебя все детали узнать, если тебе интересно.
– Интересно.
По признанию Григория, ему тоже. Личность Ящера занимала его давно, как, впрочем, и не только его, но и многих его коллег. Вероятно, и гражданских лиц.
Ящер, или Вячеслав Николаевич Астахов, являлся владельцем крупной сети аптек, известной каждому жителю нашего города, а также нескольких ночных клубов. Возможно, ему принадлежит и что-то еще. Григорий все-таки на четыре года был выключен из активной жизни, но кое-какие сведения доходили и до него «за забором». Подробнее он спросит у ребят. И я могу, наверное, по своим каналам выяснить. Удивительно, что до сих пор этого не сделала.