Ахиллесово сердце

Нас спасающие – неспасаемы.
Что б ни выпало претерпеть,
для меня важнейшее самое –
как тебя уберечь теперь!
Ты ль меняешься? Я ль меняюсь?
И из лет
очертанья, что были нами,
опечаленно машут вслед.
Горько это, но тем не менее
нам пора... Вернемся к поэме.
XII
Экспериментщик, чертова перечница, 
изобрел агрегат ядреный.. 
Не выдерживаю соперничества. 
Будьте прокляты, циклотроны! 
Будь же проклята псы, громада 
программированного зверья. 
Будь я проклят за то, что я 
слыл поэтом твоих распадов! 
Мир – не хлам для аукциона. 
Я – Андрей, а не имя рек. 
Все прогрессы – 
реакционны, 
если рушится человек. 
Не купить нас холодной игрушкой, 
механическим соловейчиком! 
В жизни главное человечность – 
хорошо ль вам? красиво ль? грустно? 
Край мой, родина красоты, 
край Рублева, Блока, Ленина, 
где снега до ошеломления 
завораживающе чисты... 
Выше нет предопределения – 
мир 
к спасению 
привести! 
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
«Извиняюсь, вы – певец паровозов?» 
«Фи, это так архаично... 
Я – трубадур турбогенераторов!» 
Что за бред! 
Проклинаю псевдопрогресс. 
Горло саднит от техсловес. 
Я им голос придал и душу, 
будь я проклят за то, что в грядущем, 
порубав таблеток с эссенцией, 
спросит женщина тех времен: 
«В третьем томике Вознесенского 
что за зверь такой Циклотрон?» 
Отвечаю: «Их кости ржавы, 
отпугали, как тарантас. 
Смертны техники и державы, 
проходящие мимо нас. 
Лишь одно на земле постоянно, 
словно свет звезды, что ушла, – 
продолжающееся сияние, 
называли его душа. 
Мы растаем и снова станем, 
и неважно в каком бору, 
важно жить, как леса хрустальны 
после заморозков поутру. 
И от ягод звенит кустарник. 
В этом звоне я не умру". 
И подумает женщина: "Странно! 
Помню Дубну, снега с кострами. 
Выли пальцы от лыж красны. 
Были клавиши холодны. 
Что же с Зоей?" 
Та, физик давняя? 
До свидания, до свидания. 
Отчужденно, как сквозь стекло, 
ты глядишь свежо и светло. 
В мире солнечно и морозно... 
Прощай, Зоя. 
Здравствуй, Оза!
XIII
Прощай, дневник, двойник души чужой, 
забытый кем-то в дубненской гостинице. 
Но почему, виски руками стиснув, 
я думаю под утро над тобой? 
Твоя наивность странна и смешна. 
Но что-то ты в душе моей смешал. 
Прости царапы моего пера. 
Чудовищна ответственность касаться 
чужой судьбы, тревог, галлюцинаций! 
Но будь что будет! Гранки ждут. Пора. 
И может быть, нескладный и щемящий, 
придет хозяин на твой зов щенячий. 
Я ничего в тебе не изменил,